Однажды Аргентина - Андрес Неуман

матч по телевизору. Знаю, что играл «Велес». Не помню, против кого, против «Феррокарриль Оэсте»? Возможно. Мы с тобой сидим на кровати, в бывшей детской Сильвии и Понни. Ты объясняешь мне движения футболистов четко, словно орудуя мелом или скальпелем, и утверждаешь, что в настоящий футбол играют без мяча. Какой же странной мне показалась твоя идея. Мне тогда было всего шесть. И ты, как положено врачу, то ли заботясь о моем здоровье, то ли просто из вредности, в перерыве между первым и вторым таймом заставил меня развернуться к телевизору спиной, потому что так долго смотреть на экран вредно для глаз. Я слушался тебя и прятал лицо в подушке. А сам ты продолжал смотреть рекламу. Дедушка, а как же твои глаза? Не волнуйся, мои уже и так испортились.

В нашу последнюю встречу ты посадил дерево. Черт, ты даже умер символично. Посадив плакучую иву. На клочке земли, который вы с бабушкой Доритой приобрели вместе с моими родителями. Рядом с Монте-Гранде, по дороге в аэропорт. Там мы вместе посадили иву. Я, если честно, едва удерживал лопату в руках; ты обливался потом. Жилистый, почти безволосый, с отвисшей грудью, ты все яростнее погружал лопату в землю и уже сам готовился войти в нее.

Ты раздражался без причины. Раньше у тебя всегда был очень легкий характер, но теперь ты часто сердился и прекрасно знал почему. Ты, врач-хитрец, знал причину лучше, чем никто другой. Твое сердце. Его корням не хватало полива. Никто особо не пекся о твоем здоровье, а сам ты и подавно: так же, как прадед Хакобо (способы саморазрушения передаются по наследству?), ты, престарелый ребенок, тайком курил в ванной, уходил на долгие прогулки, а возвращался с ментоловой пластинкой во рту. Ты продолжал много работать. Не хотел становиться собственным пациентом.

Теперь я пишу заметки в твоем блокноте: мне удалось достать один из тех, что были когда-то у тебя в кабинете. Сначала я хотел сохранить его нетронутым, белым, словно реликвию. Но потом мне подумалось, что ты предпочел бы, чтобы я использовал его. Испиши я этот, ты дал бы мне новый. Так что я медленно и бережно заканчиваю твой блокнот. Блокнот с длинными узкими страничками. Снова перечитываю печать.

Доктор Марио Неуман, да. Ном. 9433, незнакомый мне номер. Доцент кафедры по нормальной анатомии человека медицинского факультета университета Буэнос-Айреса, преподаватель, ну разумеется, вот в кого они пошли, мой отец и брат Диего. Заведующий хирургическим отделением Центрального железнодорожного госпиталя: рассказывают, как ты был предан своему делу, как по воскресеньям ходил в больницу заменить лампочки и обойти пациентов, что тебя занимали их проблемы, что и для них ты был дедушкой. Общая хирургия: говорят, ты был выдающимся торакальным хирургом; помню, как за столом ты орудовал ножом, чтобы хорошенько очистить куриные косточки.

Дальше, внизу страницы, слева, указаны дни частных консультаций: понедельник, среда и пятница. Смотри-ка, сегодня как раз среда. Хотя уже поздновато. Ты все равно бы принял меня? Для записи на консультацию нужно звонить на номер 983–5112, которого больше не существует. А что случится, если я наберу его? Я знаю, что ты отвечал на несвоевременные звонки. Даже на твой личный номер, на 784–6122.

А вдруг мне ответят? А вдруг на той стороне рассмеются чисто, без хрипов? Может быть, по такому неотложному случаю я бы скорее лично пришел к тебе в консультацию: Медрано 237, цокольный этаж A. По лестнице не подниматься. Войти внутрь и столкнуться с твоей тенью.

Я плохо тебя знаю, Марио. Я хорошо тебя помню. Со временем все лучше. Я помню о будущем, о том времени, которое мы не проживем вместе. Вижу, каким оно было бы, смотри, какое оно.

Я знаю, Марио, что ты не был героем. Герои — портреты на далеком расстоянии. Я постепенно узнаю все больше о твоей лжи, о твоем молчании, о твоем бегстве, ну и что тут такого. Каждый нуждается в дедушке, так что я упрямо пишу тебе. А если тебя нет, позволь мне тебя выдумать. Дедушка Марио. Как одиноко порой делается от слов, но, слава богу, хоть они у нас есть.

31

Мой брат Диего заинтересовался футболом, когда я убедил его, что все любят эту игру, потому что в мячах спрятаны золотые слитки. С тех пор братик заиграл с бóльшим энтузиазмом, и какое-то время он во что бы то ни стало стремился быть вратарем.

Был у Диего один потемневший, испорченный молочный зуб, который вот-вот грозился выпасть: все благодаря урокам игры в футбол и моим подножкам. Мне становилось дурно от одного взгляда на этот зуб, а брат мечтал, чтобы тот поскорее выпал. Тогда некий мышонок[37], как ему пообещали, подарит ему подарок, может, даже настоящие золотые самородки. Футбол увлекал Диего все сильнее. А я поклялся никогда не говорить ему, что хороший футболист обязан быть настоящим мужиком.

Как-то раз я купил брату сине-золотую футболку, и он тоже болел за «Боку» весь тот недолгий период, что успел пожить на земле наших предков. Некоторые из них в каком-то смысле тоже приехали на поиски золота. Брат мало с кем успел познакомиться. Он даже не успел получить подарок вместо потемневшего зуба. Ему едва хватило времени выучить сказки с того берега. Но, разумеется, он хранит их: мой брат, когда-то тоже мечтавший стать футболистом. Мой испанский брат Диего, левша, и, вопреки всему, аргентинец.

32

Мужественность: не избыточно ли это понятие? Хотя в то время я еще не постиг этимологию этого слова, но все равно ощущал, что что-то не клеится. Неужели нужно доказывать, что мы те, кем являемся по умолчанию?

Учась мужественности у мужчин, самое большое одобрение со стороны одноклассников я завоевал, случайно одолев на перемене Толстяка Сесарини, с которым мы, вообще-то, были друзьями. Не будучи главным силачом в классе (эта прерогатива бесспорно принадлежала брутальному Авераме, сразу за которым следовал медведеподобный Нарди), в гневе Толстяк Сесарини наводил на всех ужас. Я до того момента вообще редко участвовал в драках. Я старался ранить противника словом, пробить оборону оскорблениями, а не ударами. Но пацифистом я вовсе не был: просто-напросто трусил. Боялся, что мне что-нибудь сломают, расквасят лицо или что пойдет кровь. И еще я отчетливо помню, что боялся бить кулаком. Влепить кому-то затрещину или устроить куча-мала — не вопрос, я предпочитал классические пролегомены к мужским состязаниям, когда стирается всякая разница между мужчиной и