Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков

с того дня, как из небольшой секции на Спартаковской был отобран в «Трудовые резервы». Иваныч тогда существовал в форме далекого айсберга. И пошел с этим айсбергом на сближение их с Петровичем ледокол как раз тогда, когда юноша стал превращаться в мужчину, когда над верхней губой появилась тень, а в сердце обозначилось пространство, откуда вырвется страсть, уступив его, сердце, любви… Петрович не хотел, чтобы Волохов в тот злополучный раз вообще ехал на сборы. «Иваныч, поставь ты Берцева, на нем воду возить впору. А Волох пропустит – от него не убудет, самый молодой в команде. Нет в нем сейчас свободы, а себя самого через пупок не бросить». Эти слова Петровича приятели передали Волохову, навестив потом в больнице. Петрович был и остался тем единственным человеком, которому Волохов поведал о беде, приключившейся с ним в Новгороде, о расставании, которое предшествовало травме и которое, как он считал, травмой он оплатил. Хотя даже Петровичу он не рассказал о причине расставания, о своем тогдашнем плане год тренироваться как вол, и на большом международном турнире в Вене взойти на пьедестал. Что там Берцев, на нем только воду возить… Не стал он длиться с Петровичем тем, что хотел там, в Вене, на родине чемпионатов по французской борьбе, с пьедестала сойти в другую жизнь, вместе с девушкой, что с худым лицом, но без Иваныча и без Петровича. Один, сам, свободный сильный человек.

Кто сейчас скажет, взвесит, что было бы с ним, не сломайся тогда колено. Не стал бы писателем, а вышел в поэты? Прошлое можно домысливать и менять, будущее – нет. Странно, что мало кто это понимает…

Погруженный в свои мысли, Волохов снова оказался возле шахматной доски. Позиция тонула в настоящих сумерках, темно-синяя краска залила городок Х. Тут вспыхнули фонари, и ослепили на миг мужчину. И что же? Волохов не поверил своим глазам. Черные снова совершили ход, пока он ходил за поворот! Он ждал, что скажет его спутник-наблюдатель, но тот предательски молчал. По коже на затылке пробежал озноб. Мужчина тревожно огляделся вокруг, словно конь на открытой поляне, учуявший поблизости хищника, невидимого в чаще. Но озираться бесполезно. Потоптавшись возле доски, Волохов продолжил путь, так и не сделав своего хода. Он отлично знал, как могут сыграть белые в этой ситуации, но думал не о ходах, а о том, как связан мир и зачем он, искавший одиночества, сдвинул маятник и вступил в отношения.

Весь вечер это событие не шло из головы. Кто исподтишка ведет с ним партию? Ребенок? Пенсионер? Скорее всего ребенок. Пенсионер не смог бы, сделав ход, так быстро исчезнуть. А вдруг женщина?

Волохова посетило подозрение – это Сибилла тайком следит за ним, не приняв его одиночества. Крепкоикрая умная женщина с копной красных волос… Шахматы ей по силам. Если уж ей по зубам Пелевин… А быстрая ходьба – еще как. Ходьба – не возможность, а кредо. Жизненный стиль. Как она вообще могла сойтись с хромым! Но способна ли Сибилла к слежке и к игре? Может быть, ревность? Ревность случается от слабости, но это не немецкий случай – или от избытка силы. Воли к силе, воли к равенству – а воля к равенству влечет волю к контролю. Вот это – немецкий вариант. Чтобы не быть рабом, необходимо бороться с рабством… Логически ошибочная парадигма. Впрочем, не ошибочных история народов не ведает. Итак, Сибилла, оседлавшая ревнивую черную кобылу и примчавшаяся в Х?

Ему вспомнилось, как в Петербурге, в его двухкомнатной фатере, что на Гражданской, возле Сенного рынка, в длинной узкой кухне, где высокое окно, иссеченное множеством рам, смысла которых невозможно было постигнуть, – окно висит между небом и дном колодца-квадрата, а под ним курят девицы на каблучках и рабочие, из года в год улучшающие местный водопровод – между дном двора и небом, опирающимся на крышу, низким серым небом, – встав спиной к стеклу, Сибилла, чуть отставив руку, а подбородок опустив к груди, набычилась и начала произносить слова и строфы:

– Утихла вьюга лишних слов…

Фонарь на кухне отсвечивал красным, густым, темным, красным. Тогда Волохов сказал себе – что угодно, только не живи с ней. И наблюдатель – редчайший случай – поддержал его.

А еще Сибилла мастерски ездит на велосипеде. И быстро укатить в гору, сделав ход, с ее сильными икрами – почему бы и нет?

Волохов полночи ворочался в кровати. Он то дремал, то бодрствовал, крепкого сна не было, в мозг забирались и мешали покою разные неясные видения, а под утро непривычный далекий звук окончательно спугнул долгожданную птицу сна. Как будто ударил тяжелый, не местный колокол. Перед глазами возникло худое девичье лицо. Оно есть, а за ним – парк вдоль покатой светло-красной стены новгородского Детинца. Падает мягкий снег. Скамейка. Шахматы. Новгородец в шляпе с коротким полем уступает им доску – поиграйте, молодежь. Эта игра на двоих. Как любовь в ваши годы… «А я не совсем умею», – смущается она. – «Не совсем уметь нельзя, – поучает пенсионер и Герой Социалистического Труда, – можно уметь или совсем не уметь». «А вы совсем умеете?» – вступается за спутницу Волохов. Он сам тогда еще не изощрен в премудрой игре, но уверен в себе. Пенсионер отдает ему белые фигуры – наступай! Волохов смело идет вперед и упирается в защиту Каро-Канн. Точно.

«Не огорчайся», – утешает его подруга, когда он сквозь зубы произносит ненавистное «сдаюсь». «Когда ты будешь вот таким, как он, в шляпе и с медалью, ты будешь сидеть у Волхова и обыгрывать молодых самонадеянных парней, а их девушки будут их за это еще больше любить. Если это правильные девушки». Но Волохов борец, он ненавидит, когда его утешают. «Этого Ботвинника скоро занесет снег», – парирует он и сообщает ей решение – они никогда не будут сидеть у Волхова. Не будут больше слушать поучений Героев Социалистического Труда. Он научит ее премудрой игре, и они будут проводить за ней время с внуками на берегу Дуная или Рейна… Он так решил: их дом будет не среди хрущевок, в нем будет много окон, глядящих в мир, где не зазорно растить детей.

Худое лицо. Одно, само по себе. Он помнит: девушка странно выговаривала слово «что». У нее выходило «чта». Волохова тогда это раздражало, но бывает так: нечто и раздражает, и умиляет одновременно. Одномоментно. Если любишь… Он ведь намеревался привить ей «что» за годы будущей жизни… Она не сразу возразила ему, она переспросила: «чта?» Она