Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков
Сегодня он остался довольным собой. Здоровая нога при спуске к променаде изрядно натрудилась, но икру, как накануне, не свело. Физика нынче не подведет лирику. И он сможет обсудить с озером, возникшим из ледника в этом благословенном месте, парадокс. Способность к минимальности, к неталантливости, к необязательности влиять на мир, казалось, пробуждается в нем с каждым новым шагом и сама пробуждает желание писать, творить, жить. Парадокс. Талант – это ледник, сошедший с горних вершин, и он общий на всех. Но, стаивая, где-то он оставляет сушь, а где-то, в низинах, озера. Пушкин-озеро. Толстой. Озеро-Чехов. Стаявшая глыба таланта, единовременно выпавшего на человечество. На Россию. А дальше что? Дальше пошли ручейки, озера стали мельчать, застаиваться. Осколки огромной цельной глыбы стаяли в анекдоты, да в смакование пьянок, пресная вода котлована солонеет, в ней заводятся Венечки и Жбанковы. А дальше кто? Волохов? Которому с таким взглядом на творчество незачем браться за письмо. Но разве вода в озере может быть чем-то иным, кроме как водой? Подчиняться течению ветра и притяжению Луны, и оставаться собой, обладать вкусом, запахом, богатством оттенков, памятью? И Волохов уже не может иначе. Не писать. Зато может писать без претензии на талант. Да что писать! Жить. Жить без претензии на талант. Жить без претензии, но примериваться к вкусу и запаху воды, искать доступ к ее памяти – чтобы и она вспомнила всю себя, себя как огромный лед. Талант к письму – это пресная вода. Или, как называют ее немцы, сладкая вода. Ее количество вроде бы сокращается на планете. Писателя люди тоже пьют, не кипятя…
Оказавшись почти у кромки воды, Волохов перевел взгляд на береговую линию. Что-то изменилось в пейзаже под горами и небом, и изменилось разом, вдруг. Все тот же свет, все те же дома, как тела жен варваров, несущие в себе жизнь ради грядущих сезонов, хоть ныне пустые. «Видеть», – по привычке приказал себе Волохов, но сперва ничего не разглядел. Медитация предписывала забыть момент и освободить себя для нового. Но Волохов, противореча принципу какого-то знаменитого тибетского монаха (имя его, произносимое Сибиллой с придыханием – в имени были «ху» и «ли», – Волохов раз за разом забывал), принялся вглядываться в ту тучку, которую захватил зрачок, освобожденный для «виденья». Да, там были шахматные фигуры. Те самые. Издалека они могли бы сойти за лилипутов. Волохов, нарушая заведенный им самим порядок, оставил озеро и направился к доске. И не поверил глазам. Еще одна черная пешка покинула свою казарму – поле D7, и двинулась решительно на сближение с его белой центральной пешкой. Как предписывает дебют защиты Каро-Канн.
Поначалу Волохову пришло на ум, что это он сам поутру сделал за черных ответный ход и позабыл про это. Он заступил на доску, повторил утренний поход. Ощупал фигуры. Приказал «осязать». Нет, не было утром касания черной пешки. Мужчина оглянулся по сторонам. Его обычно сосредоточенное лицо профессионального нелюдима на миг стало растерянным. Взгляд устремился сначала в сторону линий домов, потом вернулся к озеру. Рыбак, чья лодочка раскачивается в той же точке, что поутру? Нет, этот скульптурный альгоец не станет двигать шахматы.
Над променадой проехал автомобиль. Может, кто-то из проезжающих остановился перекурить, от скуки передвинул пешку, и, не ведая о том, что тем самым переменил мир, поехал себе дальше, в Фюссен или в Ульм? Это в стиле человека вообще – передвинуть фигурку в мироздании, не заметив, какое напряжение тем самым создается в высоких сферах мраморных шаров.
Память сохранила ходы защиты Каро-Канн вплоть до десятого колена, и он взялся за гриву белого коня. «А я тебя предупреждал. Не буди лиха, пока тихо», – уже не насмешливо, а с угрозой предупредил его наблюдатель. Но Волохов напружинился, нахмурился и перенес коня через пешечный строй. Совершив это действие, он, не оглядываясь, словно желая обогнать и оставить далеко за спиной наблюдателя, отправился вдоль воды. Вместо того чтобы остановиться у песчаного мыска, в привычном, намоленном месте и побеседовать с ней, зашел далеко, туда, где асфальт променады делает поворот, вроде бы следуя за овалом озера, но вдруг пропадает, разрывается, метров через двадцать возрождаясь в виде плотно утоптанной тропы, уходящей в еловый лес, где и днем-то густеют сумерки.
Обнаружив себя в ельнике, Волохов направился обратно. Почему-то вспомнился старый спор между тренерами. Те еще битюги советского разлива, оба с багровыми шеями, вдоль гортаней оснащенными канатами вен. А носы! Красные, мятые, в синих прожилках. А уши в трубочку! Вот они, Иваныч и Петрович, спорят, хрипят друг на друга на разрыв аорт – запрещать борцу секс перед поединком или разрешать… Иваныч – тот приверженец тотального запрета. «Этот, как его, мля, тестовый стерон должен зашкалить, стоит только ноздре мужской пот учуять, а не тетки бестолковой, что здорового кобелину с ковра в койку тянет», – так излагал мысль Иваныч, потирая мозолистой ладонью лысину, ровную, как яйцо. «Иваныч, что ты сам себе как не родной! Мужику свобода – крылья. Вот крылья победы. Американцы видишь, медитацию ввели. А тут помедитировал с девочкой, и не с какой-то там, а со своей, порадовался, освободился от лишнего – и в бой налегке. Ты не путай борьбу с поэзией. Поэта – вот того к женщине не подпускай. Вот его держи в творческой потенции – подержишь его в кулаке, и он тебе полет шмеля изобразит, и муку влюбленного орангутанга. Но это нам тогда не в Лесгафта, а в Горького. А борцу что надо? Освободи ты его, Иваныч, от страха продуть, от обязанности советского человека победить любой ценой, и он тебе всю свою суть на ковер выложит», – возражал Петрович. «Суть – не надо. Суть – дерьмо. Сам знаешь, какая суть сутяжная у спортсмена», – ловил его Иваныч на чрезмерном идеализме. Петрович был помоложе, хотя тоже лысый, как коленка эскимоса. И потирал он не затылок, а уши – то одно, то второе, то левой ладонью, то правой. Иваныч был главнее, но Волохов считался не его, а Петровича питомец. Петрович ушел на покой сразу вслед за тем, как закончил бороться Волохов. Иваныч еще пару лет оставался в системе, но третья, молодая, жена сделала ему бяку по партийной части, и он утратил доверие, стал невыездным – а кому нужен невыездной тренер чемпионов?
К чему воспоминание? Что, свобода разная? У борца и у творца? Писательство, возможно, ближе к борьбе, чем к поэзии.
С Петровичем Волохов шел с самой юности,
