Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков
Волохов, растревоженный вконец новым, на этот раз ясным видением, собрав волю в кулак, поднялся с кровати. Не вернуться ли к доске? Ход остался за ним. Сделать этот ход, а после этого спрятаться за первой линией домов и проследить… Но вот он пошевелил ногой, надавил на нее весом, и она взмолилась – уволь, родной, дай мне отдохнуть. «А что как застукаешь Сибиллу?» – немедленно пришел на подмогу больной ноге наблюдатель. «Да, пожалуй, ради этого не стоило бы прятаться и зябнуть в ночи», – не стал спорить со спутником Волохов. Он себе представил, как будет выглядеть в этом положении со стороны. Спасибо тебе, воображение, спасибо тебе, мозг. Ты протянешь телу руку помощи. Почти всегда. На «почти» зиждется литература. Литература – это такая дура!
Волохов был убежден, что события жизни, вернее, в жизни отдельно взятого человека, связаны в цепочки примерно так, как в интернете для пользователя. Зацепив единожды ключевое слово – например, «путешествие», начинаешь получать приглашения то на Крит, то на Камчатку, в зависимости от того, к какому «профилю пользователя» тебя отнесет Система. Или, однажды запросив информацию об очках, будь готов всю жизнь получать рекламу офтальмологов, черничных капель, очков для клинкового боя, с сеточкой под веками. А то, может быть, подзорную трубу, или, на худой конец, бинокль? Зачем мне труба? Как зачем? Вы просто не знаете еще своих горизонтов! Мы – знаем. Вы – в стриме.
Так же и в жизни невиртуальной – мысль может навести на человека «стрим событий» – так он, Волохов, обозначил обнаруженное явление – акт выбора тем более в состоянии навести на тебя стрим, который изменит мир событий в окнах твоих глаз, как будто изменился весь мир вокруг. Мир в твоих окнах – это стрим, выстроенный под твой «профиль пользователя». Под твои выборы, чудак. И если ты избрал для себя те выборы, которые меньше всего тебя возвращают в тот день, случившийся в городе одиноких короткошеих церквей, то не следовало тебе передвигать белые фигуры на этой доске! «Хватит, не ерунди, упрямец», – уже зудел наблюдатель.
И все-таки, словно назло ему, Волохов собрался в путь. «Помолчи, не ты ли ехидничал по поводу Сибиллы? Жаловался, как квадратны и прямоугольны ящички ее мозга – тут юмор и только юмор, там – сентиментальность, а чуть выше – знание истины. Так вот тебе, совсем не квадратный разворот. Что же ты забрюзжал? Чего испугался? Не за мою же ногу!» Наблюдатель скуксился и не нашелся, как бы ответить едко. Да и бесполезно, Волохов упрям. А Волохов, загнав наблюдателя в угол, потер руки. Вот так и начинается новый стрим – когда тебе вдруг хочется перемен. Перед дорогой он зашел в туалет. Склонившись над толчком, он свернул комочек из туалетной бумаги и, несколько раз набирая за губой слюну, постарался точечным бомбометанием попасть точно в катыш.
В команде «Трудовых резервов», гораздо старше его, выделялся результатами тяжеловес Коля. На ковре он был быстрее других тяжей, но в обычной жизни, на сборах или просто так, в свободное от физических нагрузок время, он садился на скамеечку, глаза его скатывались в кучу, – и плевал сверху на пробку или окурок, выбранный им в качестве цели. Волохов про себя решил, что Коля – физически гениальный дебил. Однажды он случайно услышал разговор Иваныча с Петровичем. Иваныч так и сказал: «Коля – дебил. Но не на ковре. Мне бы еще пару таких дебилов, и я бы так плевал, да в ус не думал». Услышанное из битых уст Иваныча не удивило Волохова. Он так и воспринимал Колю. Но когда Волохов валялся в больнице и ясно было, что со спортом ему вместе одной дорогой больше не идти, вдруг явился Коля. Один. Коля присел на краешек койки, поставил себе под ноги чашку и завел разговор:
– Ты, парень, главное дело, не переживай. Ничего в жизни нет. Ничего нет в ней, чтобы колготиться. Плюй себе на цель, оттачивай точность, стремись к идеалу и хрен тебе все Иванычи, вместе собранные.
Он ногой передвинул чашку по желтому кафелю ближе к голове пациента и встал.
– Ты тренируйся. Поверь, малой, они все еще нам позавидуют.
Коля похлопал ладонью по металлической спинке койки, отчего голова больного несколько раз подлетела на треугольной подушке, а по телу от колена пошла волна боли – и ушел. Но в двери обернулся:
– И ты-то хоть не держи Колю за дебила. Трактористу как понять самурая?
Колю Волохов больше никогда не видел. Потом говорили, что он вдруг взял и улетел. То ли в Японию, то ли на Тибет. То ли на Алтай. Разное говорили… Тогда уже в его стволе обнаружилась пустота дупла, и ему стало не до Коли. Даже с Петровичем он предпочел не видеться. Никогда. Удалил весь стрим.
Поплевав в унитаз и наконец попав в цель, Волохов счел, что это добрый знак, и перешел к одеванию. Он долго одевался. С ненужным, необязательным тщанием он то снимал, то снова накидывал безрукавку из овечьей шерсти, приобретенную тут же, в Баварии, в Миттельштадте. Этот городок обосновался высоко в горах, выше Х, и тела его островерхих кирх, бывало, до середины оказывались прикрыты клочковатыми тучами. Даже в теплую погоду там может пробрать спину холодок, средства от которого – пахучее горячее вино с корицей в керамической кружке и овечью безрукавку – веселые и предприимчивые альгойцы продают туристам. На одном борту безрукавки имеются продолговатые петли, на другом – вытянутые как желуди, гладкие деревянные пуговицы. Такую пуговицу не просто пропихнуть в петлю. Вот Волохов теперь то застегивал безрукавку, пропихивая желуди сквозь тугие петли двумя пальцами, то расстегивал, вытягивая пуговицы обратно.
С возрастом у Волохова завелась максима – каждая вещь, остающаяся в его пользовании, должна для него что-то значить. Она не должна пробудить воспоминание, – они с наблюдателем – не любители лишних воспоминаний – но вызвать мысль, квант чувства, она должна быть соотнесена с его жизнью. Чашка, рюмашка, стальной ножик с зазубриной на клинке. Вязаная шапочка. Берет. Трость. Трость все-таки от деда. Берет – от отца. А вот безрукавка… Ее подарила Сибилла. Это случилось три года назад, в августе. Он тогда знал ее только по переписке. Это она убедила его провести творческий период в Германии, а заодно познакомиться
