Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков
Странное дело – угол зрения. Три года назад Сибилла увлекла его, инвалида любовного фронта. В ней он обнаружил притягательное противоречие. Густые берлинские брови, умные, лишенные насмешки глаза, строгий покрой рта, четкие, мужские суждения, неоспоримые приговоры, устремленность к правоте и уверенность в том, что она – на стороне добра, ее готовность к опеке над всем миром, исходящая из этой непоколебимой уверенности, – и все-таки наивный, неуместный при такой уверенности, чуть вздернутый короткий нос. Оказалось, нос выдает в ней родину, детство, проведенное на востоке, в ГДР, и она стесняется этого прошлого, как будто оно, это прошлое, мешает ей присутствовать на стороне добра… Он стал подшучивать над ней, а она не понимала эти шутки и сердилась, когда он говорил ей, будто носик сам собой опровергает ее правоту… На разности потенциалов возникли отношения. Будем считать, что противоречие, в котором пребывали ее рот и нос, умилили и увлекли автора русской прозы. Они надолго обосновались в Х. В его жизнь проникли гортанные трели песен, по пятницам, вечерами, доносящихся из пивной, и слова чужого языка, совсем не похожие на стихи про горные вершины, что спят во тьме ночной.
А Сибилла, лицом обращаясь к Волохову, а спиной опираясь об озеро, читала эти стихи. Донося до Волохова строфы немецких поэтов, сказанные на их родном языке, она не прижимала подбородок к груди, а, напротив, закидывала чуть назад красную макушку и прикрывала глаза. Волохов мерз, если стихи оказывались долгими, но слушал и их. Читала она и в Миттельштадте, куда они ездили на автобусе по вьющейся дороге, вдоль небесно-голубой реки. Возле стены белой кирхи она остановилась и принялась декламировать из Гете. Волохов наблюдал за тенью, которую ее тело отбрасывает на известковую шероховатую поверхность Божьего дома. А ее волос касалась туча. Дул ветер, колыхавший и тучу, и волосы. Гёте был многословен. Волохов не хотел признаться, что давно уже не любит поэзию. Почему-то в этом он не хотел признаться, хотя культивировал с давних лет «внутреннюю честность» по отношению к себе. И озяб. «Если бы накинуть такого покроя безрукавку на плечи кирхи, жизнь стала бы теплее», – сказал он ей тогда так или почти так. Вот тогда она купила ему эту безрукавку. «Ты очень поэтичный человек, ты настоящий русский», – похвалила его Сибилла, сочтя его предложение за метафору. А ему вспомнились совсем другие церкви, что прорастали по обоим берегам извилистой большой реки. Мужиковатые церкви, без шпилей, но в тулупчиках. Они как некоторые, не все люди, пусты изнутри для чего-то. Они сделаны из белка.
Неприталенная овчина села ему точно по плечам. И он надевал ее на майку из эластичного современного материала, туго облегающего мышцы и не дающего мерзнуть при потении, и, побуждаемый Сибиллой, шел в горы, с силой упираясь в палку. Сибилла оказалась не только знатоком стихов, но крепким ходоком, настоящим скаутом. Кроме того, она была движима миссией – избавить русского писателя от скептического взгляда на кругооборот событий в природе за счет регулярных физических нагрузок на свежем воздухе, благодаря преодолению посильных препятствий, которые природа Альгоя сама собой предлагает преодолеть, столь она сама прекрасна и лишена скепсиса. (Волохов тем временем про себя посмеивался, что из Сибиллы вышел бы отменный альпийский стрелок, но не произносил этого вслух.) На привалах, когда Волохову требовалась передышка и они присаживались на скамеечку, с видом на очередную счастливую изумрудную долину или черное от тени ущелье, предстающее им в дрожащем воздухе, пропитанном ароматом сосенной смолы. Присаживались и принимались спорить «об умном». О чем спорили? О Солженицыне и Владимове, о Шредере и Коле, о Горбачеве и Ельцине, о Бахтине и Достоевском. Тогда его увлекали споры с немкой, ему казалось, что он способен глубже постигнуть ее и «их», немцев, суть… Другой страны выходец, путешествуя по миру, смотрит мир, но русский, уходя от родины, в любом уголке земли ищет с нею сравнения и понимания ее… Так и Волохов, взявшись изучать немцев, снова оказался перед самим собой. Тот скепсис, который взялась одолеть Сибилла, обернулся против нее. За четко прочерченным на фоне горного пейзажа телом кирхи городка Х нет-нет да и виделись мужицкие силуэты, от которых он решал было отплыть на своем одиноком челне.
Сейчас он понимает, что ошибался. Что суть Сибиллы постиг сразу, и эта суть – на поверхности. В этом – секрет ее успеха. Сейчас, после Крыма и майдана (это она так говорит, а он меняет порядок слов – после майдана и Крыма), их споры усохли, их лишил влаги страх встретить не возражение, а черную пустоту. «Но ведь даже ваш Пушкин был против свободной Польши, он поддерживал империю!» – могла припомнить немка, убеждая спутника, что это Путин напал на Крым, а немецкий министр и десятки польских тайных агентов на майдане лишь поддерживали демократию и волю свободной части украинского народа. Пушкина она укатала в ответ на напоминание, что вместо майдана обычно проводятся выборы, и выборы были назначены совсем скоро… «Дудки, уж очень был велик риск, что на обычных выборах мнение сторонников демократии окажется под пятой распропагандированных имперцев, для которых „Пушкин – их все“», – убежденно аргументировала переводчица, и Волохов замолкал.
Она еще рвется в бой, но он стал аккуратен. И не оттого, что опасается поссориться с ней из-за Крыма. Не оттого, что боится ее потерять. Вовсе нет. Нет, он боится впустую тратить боевые патроны своей души, не поняв, так и не распознав цели, в которую следует выпускать пули. Он пока не нашел разрешения парадоксу нынешней Германии, наблюдаемой им в лице Сибиллы и ее приятелей. Как это Германия отказалась от собственной истории, откинув длинный ее хвост от точки вины и покаяния до начала пути? И как ей, Германии, опытной гегельянке, в голову не приходит вспомнить урок, что покаяние уже содержит в себе следующую вину! Покаяние должно бы приоткрыть дверь в свое прошлое, но эта дверь наглухо заперта, они, новые немцы, покаявшиеся, освобожденные и перекованные, врут себе, что им теперь там все ясно, в их прошлом! И вообще, соответственно, все ясно. Откинув хвост в точке покаяния, они, эти новые демократичные люди, устремились в будущее. Им, вот таким, облегченным, отказавшимся от неясного и панически боящимся любых обстоятельств, которые могут лишить их ясности, вербальности
