Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков
Зато книга Волохова про бывшего советского олимпийца, борца Карякина, «пошла». Волохова перед тем, как ее писать, посетило откровение, что русскому языку глаголы – смерть, сказанию противопоказано явленное действие. Долго сказка сказывается, быстро дело делается. Новый текст Волохова изобиловал существительными, прилагательными и деепричастиями. Глаголы по большей части прятались в прошедшем времени. «Борец, обласканный принцессой, походил на медведя, объевшегося медом. Но меда ему не доставалось, доставались стероиды. А медведю виделась любовь, она уже сплетала запахи и вкусы»… И эта книга – спасибо Сибилле – оказалась прочитанной в Европе, и прочитанной неправильно, не так, как он видел, а наоборот. Карякин, в котором автор увидел могучего ипохондрика, вышел едва ли не борцом с новым российским режимом, а ее автор – едва ли не диссидентом. Перевели, издали, оплатили и заплатили… Зависимость дает свободу. Независимость – тяжкое бремя.
Главная валюта человеческих взаимоотношений – это любовь. Ты меня любишь? Да. Нет. Я пока не определилась. Я не готова тебе в этом признаться здесь, для меня это слишком важно… На такую валюту можно пропить жизнь. А можно обменять ее в банке или на рынке у угрюмого менялы. Например, на ревность. Ревность – тоже валюта. Универсальная валюта неудачников и сильных мира сего. Она, как и деньги, – вечное и надуманное средство обмена. Но есть другие. Свобода. Нет, не свобода, а право определить, свободен ты или нет. Смешно? Но за такую валюту XXI века ведутся войны и кладутся на забрызганный кровью прилавок миллионы тел – под семейным альковом и под альковом небесным. А парной валютой – как евро для доллара – чувство вины. Как писал проницательный Чехов, в мире без варваров чувство вины – это способ порабощения. В итоге, как ни поверни, основной способ существования общественной особи – это создание в другой особи чувства зависимости. Поэтому, сколько ни объясняй, а читать, прочитывать твои книги будет франкфуртский интеллектуал наоборот, и иначе не может – иначе не выстроить ему зависимость далекого мира от него самого. Подобие – это тоже зависимость. А образ – освобождение.
Над доской, метрах в пяти, светил белым треугольным светом фонарь. Для муравья он мог бы сойти за луну. А для Волохова фонарь остался фонарем, а луна – луной. Она тоже бросала взгляд на гору, на воду, на шпиль городской ратуши, который отыгрывал ей металлическим блеском. Но для муравья ее светлый взгляд был чрезвычайно далек, его не хватало даже для фигур на доске. Сам Волохов являл собой под далеким взглядом, равно одаривающим и горы, и воду, и макушки деревьев, и человека, и муравья. Обитателя земли. Он всмотрелся в позицию на доске. На поле великой игры случилось то, чего он все-таки ожидал – иначе бы сам черт не вытащил бы его из дому в ночь – черный конь скакнул вперед, как и предполагает шахматная классика.
Несколько раз Волохов щелкнул зажигалкой. Она пыхнула искорками, послав луне, в космос, сигнал азбуки Морзе. Мужчина раскурил трубку. Он не стал оглядываться по сторонам. Незачем. Опытный охотник услышит зверя спиной. У спины в ночи истонченный слух. Спина – это страх.
Волохов уже знал, каким станет его следующий ход, его ответ. Он дотянул до конца табак, исходящий из раструба в небо невидимо-сизой струйкой. И не спеша передвинул свою фигуру. После этого он пошел в гору, вернулся в дом, что на третей линии. Нога на обратном пути повела себя пристойно, боль будто забылась. Мысли об игре, о луне, о Сибилле сами собой оставили его так, как дымок оставил тело трубки. Странным образом он знал, что стал сильнее.
* * *
Через три дня на городок Х упал большой снег. Такой ранней и резвой снежной бури здесь не ждали. Трава в испуге прижалась к земле, затаившей дыхание и сберегая тепло, ветви деревьев не успели расстаться с живучими листьями. Что расстаться – те даже не пожелтели, как на них лег пудовой тяжестью небесный заряд. Так вес старости разом, пудом ложится на тех, кто не успел пожелтеть постепенно…
Волохов к природному явлению отнесся без сантиментов, прагматично. Снег – значит, можно проследить следы. Этот снег местным коммунальщикам и за неделю не сбросить. Так что – следить следы.
Проведенные в Х дни изменили этого человека. Выражение глаз, прежде, казалось, говорившее окружающим, что все пути все равно ведут в известную точку, как бы ни были прекрасны вода и воздух Альгоя, даже они не способны вдохнуть в него прежней радости, молодости, – это выражение сменилось сосредоточенностью, которую иной мог бы принять за подозрительность. А кто-то подметил бы, что в этом сугубо нормальном субъекте проявилась черточка маньяка. Хотя что говорить – упрямое движение по проволочке нормы само по себе пугает маниакальностью… В день партия на шахматной доске продвигалась на три хода и дошла до миттельшпиля. Ранним утром Волохов отправлялся совершать свой шаг, затем к доске приходил до обеда, а в третий раз оказывался на позиции перед ужином, как следует обдумав положение своих белых войск и армии черных, чью оборону ему никак не удавалось взломать. И уже поздним вечером, считайте, в ночь, он сходил в четвертый раз к озерной кромке. Тут, пользуясь добротой луны или энергией фонаря, он выяснял новый ход черных, но сам фигур не двигал. Покурив, он возвращался к себе, ложился в кровать, но не спал, а продумывал ответ.
Противник ему попался крепкий, точный, действующий без напора, как и предполагает Каро-Канн. Волохов не может ответить на самый первый вопрос: кто он, мужчина, женщина? Думая об этом, рисуя свои картины и сюжеты, он как раз засыпал, и сон тот был чутким, но ровным, как в его детстве.
Но минувшей ночью, ночью, когда выпал большой снег, Волохов во время позднего обхода не обнаружил изменения позиции. Его охватила зябкая тревога за соперника. Писатель в нем принялся предлагать фабулы, они просились на бумагу, они обещали и детектив, и любовную драму, но записывать их он не стал, повинуясь предчувствию – как запишешь, так и случится наяву… Наблюдатель не отказал себе в замечании, что Волохов из автора превращается в персонажа, за что в очередной раз был послан к черту. Эту ночь Бог, словно передумав одаривать Волохова милостью сна, отнял ее у того начисто. Но писатель не
