Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков
А к утру, когда Волохов снова отправился на позиции, миропорядок оказался восстановлен. Ход черными был сделан, а на снегу был оставлен след. И в виске застучало – теперь игроку не скрыться. «Волохов, дружище, стоит пойти по следу, как игра погибнет. Остановись. Сделай свой ход и остановись», – посоветовал ему наблюдатель. Он даже попытался умничать, обосновал предостережение: мол, «ты получишь ответ на вопрос „кто“ и навсегда закроешь себе путь к пониманию, „зачем“». Волохов хорошо понимал, что наблюдатель в данном случае может оказаться прав, хоть и беспокоится исключительно о себе, о своем покое и теплом месте в недрах волоховского мозга. А вдруг след приведет к такой встрече, что наблюдателя выкинут на улицу, как утратившего доверие кота? «Странно другое, приятель! Почему-то на такие выдумки ты не был горазд, когда мы знакомились с Сибиллой!» – пришло на ум Волохову. Да, он понимал, что в словах наблюдателя есть правота, диктуемая не логикой, но опытом. И все-таки решил взять след…
Он оглянулся широким взглядом. Вокруг шахматного поля всюду снег. И даже на клетках доски, особенно на белых. Снег не таял под солнцем. Если бы утро не удержало за руку снежную тучу и снегопад продолжился бы дальше, через пару часов позиции не стало бы видно, на ее месте лишь бугорки различной высоты и формы выдавали бы разницу сутей и статей фигур, погребенных под ним. Фигуры и образованная ими позиция стали бы скелетиками горного пейзажа, подобными в миниатюре горам Альгоя. Кто знает, а вдруг туши этих гор, их местами скалистые, местами мягкие шкуры хранят недоигранную позицию? Какую партию играли они, пока их не накрыл снег времени? И когда возобновится игра?
Волохов видел следы. Вот они, даже на доске – отпечатки подошв. Рифленые, с тупыми альпийскими носами. Размер – не мужской. Форма – мужская. Ребенок? Подросток? Ребенка кто отпустит ночью? А подросток? Какой хипстер станет придерживаться системы в их игре? Нет, это женщина. Все-таки Сибилла? Башмак в ее стиле. Сейчас он пойдет по следу и выведет ее на чистую воду. Сделает ей предложение, к радости наблюдателя-кота? За такую игру – не исключено. Доиграть партию, а, проиграв, жениться… Гусарский стиль… Он подозревал, что проиграет. Не ожидал, что на такое способна франкфуртская женщина. Возьмет его как трофей. Хотя нет, если он проиграет, она откажет. Она в него не влюблена, нет. Немецкая женщина холодно жертвенна, найдя объект жертвоприношения. Он – объект. Хромая творческая личность, в ее глазах – нуждающаяся в заботе тем более, что сама эта личность еще не знает всего счастья своего таланта, счастья оказаться на вольном европейском пастбище. Она видит себя спасительницей, вызволяющей его из «тюрьмы народов». Даже если он уже далек от того, чтобы думать так, видеть так, и так писать. А еще – он приносит очки честолюбивой опекунше в ее кругу. В кругу интеллектуалов спортивного, соревновательного образа мысли. Это вторая сторона ее с Волоховым связи. Чем ближе хромой иностранец, овеянный ореолом известности в тираническом далеке, тем выше баллы за опеку. А вот замуж – не обязательно. Тут можно и потерять. Круг интеллектуалов за ту же близость скинет баллы – опека окажется не выбором пути, а женской прихотью, за спиной начнут шуршать сплетнями и раскачивать участливо высоколобыми черенками голов. Обязательно разобьются на партии – за нее, за него. Потекут, заискрят скрытые электрические токи. Поэтому если Сибилла так же умна в жизни, как, оказывается, в игре – то откажет. И слава богу. Он не станет уговаривать. Он лишь признает ее немецкую женственность и умение обольщать, и снимет шляпу… Кстати, а не принята ли в их кругу игра в шахматы? Вот такая скрытая игра, озарила догадка. А что, он не может исключить, будто оказался внутри игры, где он сам – фигура, игры, в которую играет компания Сибиллы. Может быть, и Х выбран не случайно, а потому, что высоколобые наследники Фрейда спасают одиноких русских писателей вот таким образом, втягивают их в замороченную комбинацию? Волохов протестует. Он не желает, чтобы следы принадлежали интеллектуалке из Франкфурта.
Но есть надежда… Как эти ровные носки ботинок крались сквозь утренний снег? След показывает короткий шаг, шаг не прямой, неровный, не маршевый, а шаг – задумчивый ритм блюза. А ведь есть еще одно зимнее поле. Это память. Следы, обрамленные махровой обледеневшей кромкой. Поле по левую руку от Волхова. Сквозь снега, меж домов, набросанных чуть под углами к улицам, то тут, то там возникали низкорослые, крепкоплечие церкви. Издалека она могли показаться боровичками, что прорастали из единой споры – так каждая из них была самостоятельна, и так в основном, в главном была похожа на остальные. Но стоило подойти поближе, и боровичок, будто спрятавшийся от твоего нескромного глаза за стволами домов, оказывался то строгим витязем, по грудь еще остающимся, растущим в земле, чей ромбовидный корпус чуть ширится снизу вверх, к плечам, готовым поддержать щит, выставленный против ворогов, чья головы покрыта серебристо-серым, под стать небесам, маленьким шлемом, туго натянутым на высокий лоб, то старой женщиной, выглянувшей из почвы, из корня, в день Земли, чтобы небеса коснулись ее натертой грунтом макушки – ее волосы тоже серы, а на теле стен – родимые пятна красного кирпича, проступившего на поверхность сквозь белую штукатурку, – она не попросит ни милостыни, ни помолиться Богу, она здесь слишком давно, – а то девой, на чью шапку золотого купола падает все здешнее солнце. В его свете белое тело светится розовым, как кожа. И эта роженица зачем-то тоже проросла из земли, ее бедра тоже там, ниже уровня грунта, они изнутри раздвигают трескающийся асфальт. Спора Новгорода. Боровики прорастали как будто в случайных местах, вне плана, его квадратов и эллипсов, и угадывать за кажущейся случайностью их всходов по всему городу, по обе стороны реки, проявление общей споры было захватывающим приключением, сродни выявлению настоящим грибником тайны лесного бога, по своему закону раскидавшего в своем хозяйстве места, где прорасти ее грибом. Занятие, равносильное постижению смысла собственной жизни как эпизода другого,
