Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков
Волохов присел, крякнув от боли в колене, наклонился и сгреб в ладонь комок снега. Холодное равно горячему. Он подержал снег в руке. Тот быстро отяжелел, подтаяв и омертвев. Значит, теплеет и может скоро исчезнуть след. Надо поторопиться…
Башмачки повели Волохова вдоль променады, и вели так метров сто, а затем совершили разворот, как раз возле киоска дяди Йозефа…
Может быть, соперница по партии подкрепляется колой и чипсами, сделав очередной сильный ход? Но нет, башмачки не задержались возле киоска. Они, по-армейски развернувшись на пятках, круто взяли в гору. Волохов направился за ними, но его задержал, черт бы его подрал, доктор Вернер.
– Grüss Gott, Herr Wolohoff! So viel Schnee! Wie in Sibirien[139].
– Да что вы, герр Вернер, viel Schneeum Nichts. Много снега из ничего. Что вам Сибирь? – не вполне вежливо ответил отдыхающий, и, для вида раскланявшись, приподняв берет за самый кончик, продолжил путь. Доктор проводил его недоуменным взглядом. Эти места, известно, притягивают чудаков, но русский в его реестре числился нормальным. Может быть, так на русских действует снег, раскинувшийся на просторе, и в них просыпается волчий дух, их взгляд стелется по снегу и уходит вдаль? Надо к ним проявить терпение. И понимание. Это и есть толерантность, а совсем не то, что имеют в виду всякие лахудры в левом Берлине. Терпение. Сойдет сибирский снег, и все вернется на круги своя, успокоил себя доктор, хорошо, как он считал, относящийся к России и русским. Он возвел взгляд к вершинам гор, и в этот миг с неба вновь хлынул снег, во мгновение ока наполнивший ноздри и рот. Вернер опустил голову, встряхнулся и пошел своей дорогой.
Волохова новый заряд снега заставил поторопиться. Он пошел рысью, припадая на больную ногу. Но вдруг замер, озадаченный, – за променадой, на открывшемся широком пространстве газона, что вправо, что влево, что вверх от озера, что вниз, к самой воде, лежал нетронутый снег. То не мог еще быть свежий покров. И только одна тонкая талая тропка пересекала лист ватмана зелено-бурой полоской, выдавая линию, по которой под землей пролегла теплоцентраль. Следы тупоносых башмаков достигали вялой травы и исчезали. Соперница завела его в поле и ушла от слежки. Или растаяла от тепла в воздухе вместе с неверным снегом. Человек с тростью несколько мгновений озирался в растерянности, а потом замер надолго. На него самого налипал влажный мохнатый снег. На берете мгновенно выросла горка, и он стал похож на купол. Со стороны прохожему, не бывавшему в Новгороде, могло бы показаться, что человек превращается в соляной кристаллический столб. На самом деле он, обрастая белым, становился витязем, оказавшимся в отрыве от собратьев по споре. Нет, очень далеко, но, оказывается, не в отрыве. Пустота внутри как будто наполнялась чем-то породистым, как хорошая сталь. Он не в смятении от потери следа, он угадал, чей след исчезает на земле, но оставлен в небе. А эта догадка и есть счастье. Не предвкушение счастья, как он счел бы в молодости, а именно счастье само, собственной персоной, потому что большим счастьем человеку не верующему не загрузить уже повозку судьбы.
А прохожих не было. А наутро падал снег…
Несколько минут Волохову потребовалось для того, чтобы, из состояния ясности, похожей то ли на пробуждение, то ли как раз на сон, которое посетило его, вернуть себя к прежнему чертежу, прибегнув к дыхательному упражнению Сибиллы. Зачем? Свобода – это отчасти навык. Иногда нам важнее свобода быть свободным от выбора. Цепочки событий, нанизанных на нить жизненного пути, раньше или позже замыкаются в жизнь. Однажды в старом русском снежном городе-Новгороде, возле Детинца, он потерял женщину. Женщина с худым лицом предпочла ему шершавые тела грибов-витязей, связанные общей спорой, и не оставила следа. Впрочем, он и не искал. Он опустел. Это плохо? Это плохо, столько лет бродить пустым? Нет, это предпосылка мига счастья. Между пустым и наполненным почти нет грани, оказывается так! Только ничего не надо возвращать и останавливать мгновение. Просто расти теперь там, где положено тебе было прорастать… А твоя счастливая, дурная, изумленная улыбка отпечатана уже на дагерротипе воды озера Х. Прочь от нее. Больше незачем возвращаться к игре фигур, выстроенных здешним богом. Прости, Сибилла, не поминай лихом.
Что Бог видит с небес? В зеркале озера – себя, небо, а еще долину, обрамленную горами. Городок. Дома, возведенные кропотливыми руками, узловатыми мастеровыми пальцами, что лепят из глины жизнедейства культуру быта. Вымеренный шпиль серой, как цапля, церкви – дома культуры быта имени Иисуса Христа – не грозящее дотянуться до века небес и оцарапать его. А еще? Человека, стоящего посреди смятой, ошарашенной талым снегом, тяжелой травы? Его руки сведены за спиной, они упираются в трость, что хищным грифом подпирает копчик. Его тело отведено назад, как курок дуэльного пистолета. Человек глядит вверх: прямо тебе в зрачок. Ты видишь его глаза? Что важно тебе? Что тебе нужно? Ты хочешь его раскаяния? Но что оно тебе? Он жил, он живет, он будет жить, как человек – не имея возможности не совершать ошибок. Потому что он перестал служить одной лишь биологии, он больше не только лишь биологическая особь. Собственно раскаяние перед тобой не нужно ни для чего иного, а только для напоминания ему самому об этом. Но тебе-то он на что? Прозрение? Кто-то утверждает, что настоящее искусство, коснувшись человека, рождает в нем космос, делает его прозрачнее и круглее, чтобы в нем проступил образ мироздания, его «конструкт»… Но у усатого, что с тростью, в дерзких глазах – другое. На хрен ее, структуру. Конструкцию. Формулу. Даже образ. Да здравствует мука рождения счастья.
Сомкнув веки, человек ищет врагов. Вблизи себя, вокруг себя, в лесу, дышащем страшными звуками. Он вступает в борьбу и загрызает, поднимает на рогатину, уморит логикой доводов, срежет горло острым словом… Победив, откроет глаза, приподнимет веки пальцами, окровавленными чернилами, а вокруг следы на снегу, и он один, истоптал поляну тычками слепой палки. Чем тебе ценен этот человек? Тем, что он сам для себя на миг задержки сердечного ритма стал прообразом искусства, и в его закрытых глазах замер образ мира.
– Тем, что, найдя, теряешь, а теряя – находишь. Тем, что стоит лишь найти лекарство, как болезнь изогнет свое
