Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков
– Все пути единообразны. Итог – нет, не итог, а предел последовательности жизненных штрихов – единичен, как отпечаток большого пальца. И что же тогда? Что с игрой в шахматы? Что с логикой цифр? Пятый Рим? Или спора, бурящая землю серебристыми головами витязей и тем подающая признаки устойчивой жизни сквозь мерзлый грунт ли, сквозь паркий торф ли, сквозь узловатый ли перегной трупов, павших в сражениях и от казней? Каждое живое на земле имеет свою программу роста, и свои ключи, которые ее запускают, замедляют, требуют уснуть. Эта программа прекращается за отсутствием дальнейшей биологической необходимости. Зерно способно в сухости спать 500 лет, но стоит к нему прикоснуться капле воды, и программа пойдет накручивать обороты, она разбудит зерно, и то проснется, обуреваемое безумной жаждой перемен и воды, еще воды. Жажда роста! У него, крохотного зерна, единственная цель – напиться, впитать всю влагу земли, все ее соки и прорасти. Прорасти до достаточной высоты, чтобы родить пятьдесят, семьдесят, девяносто подобных себе…
– А спора, рождающая витязей? Какой влаги дожидается она? Какой частоты чередований полного и пустого? Какая программа таится в ней? Та же, что и в тебе, человек с опрокинутым лицом? Что за влага коснулась твоей макушки в баварском городе Х? Наверное, это можно объяснить, но зачем, если проще разом понять! От выбора усатого человека сейчас только зависит – кто его противник в игре. Развилка личной истории этого зерна. У зерна и у дизельного двигателя BMW разные программы… Странная сама по себе коллизия – вступить в игру, допустив, что так создается стрим твоей судьбы, и прийти к тому, что отказ от игры – это и есть выбор в судьбе! Это новый «сам». Ты сам – твой новый сюжет. И не то чтобы сердце вдруг заныло по другому снегу, по подмосковному ломаному и ненадежному ноябрю. Вовсе нет. Не заныло. Увесистые снежные хлопья, падающие на лоб, – это влага для пишущего зерна. Что там, что тут. Нет, только выбор, не снег.
Я оставляю своего героя перед его будущим. Выбор он совершил не сейчас. На самом-то деле Волохов побывал в Альгое в последний раз пару лет назад, вскоре после важной для русского человека Крымской кампании и перед горячим снегом Иловайска. А я – совсем недавно. Да, я оказался в том же городке Х. Но не в ноябре, а летом, и мне там не довелось щупать снег. Природа, искренние, детские цвета – небо синее, вода – еще синее, трава – такого сочного зеленого цвета под косым солнцем нигде больше не найти. Такая зелень, что как будто кончики стебельков позолочены. Золото – сердечник зелени. Это как живые зеленые глаза. Там легко, живо и прямо пишется, пока светло. Световой день. Балкон на первой линии. Равновесие стихий.
Устав писать мелким шрифтом – я старомоден, – я обычно выходил на променаду, гладил поднимающегося мне навстречу, мытого шампунем старого ретривера, перекидывался парой фраз с хозяйкой пансиона и этого ласкового пса, уворачивался от велосипедистов-китайцев, которые с мая обретают власть над дорожками и петляют самозабвенно по кругам своим, как у себя в Шанхае. Может быть, велосипед изобрели китайцы? Я не раз останавливался возле гигантских шахмат – а там хозяйничают другие существа, они увлеченно толкают перед собой коней и слонов, или тащат волоком ладьи, словно то трупы фигур, павших в игре против хаоса. Я не политкорректен, и дети на полях шахмат вызывают раздражение, хочется рассадить их вокруг доски и вразумить, впечатать в мозг правила. Хотя странно – ветер, который гоняет большие фигуры облаков по небу, восхищает и настраивает меня на поэтический лад. А тут…
Однажды я оказался у доски в час опустения. Родители разобрали своих питомцев. Подошло время обедать. На миг оставшись хозяином доски, я, не имея никакой цели, или, как говорили прежде, машинально, расставил пешки, развел их по первоначальным, потенциальным линиям, по изобарам, за ними выстроил фигуры. Совершив этот поступок, я отступил и замер перед доской. На ней порядка прибавилось, но во мне – убыло. Взгляд мой, видимо, приобрел выражение растерянности… Этим можно объяснить дальнейшее. Ко мне подоспел человек. Он испытал заботу обо мне. Он поздоровался и поинтересовался, все ли со мной в порядке. Услышав утвердительный ответ, он спросил, не тот ли я самый писатель русский, про которого тут, в курортном городе Х, говорят обыватели. Бюргеры. Я удивлен вопросом. Мои глаза сосредотачиваются на смысле. «Да, я писатель из России», – наконец отзываюсь я. Человек в ответ представляется. Он – владелец местной продуктовой палатки, что напротив. Он доброжелателен, как правильная медсестра, и словоохотлив, как таксист или ночной сторож. Он сообщает мне, что в Х слухи расходятся быстрее, чем круги по воде. Я припомнил, что проболтался горничной – стриженной под мальчика, долговязой, с огромными руками женщине, когда та застала меня пишущим на балконе и, приглядевшись, сказала, что ее шурин тоже писатель и автор нашумевшего детектива с коротким названием «Ханс». И он тоже, о боже, о майн готт, пишет от руки. Мне пришлось признаться в моей профессии. «И как, можно на это прожить?» – без подвоха, но и без пиетета уточнила женщина, остановившись на полпути в перестилании простыни. Мы переглянулись и поняли друг друга, как труженик труженика. Никак я не мог ожидать, что она разнесет слух по всему Х. о том, кто я и о чем пишу.
– Мы в Х восприимчивы к культуре, – заверил меня человек, хотя я никоим образом не высказал в том сомнения. Человек ласково прихватил меня за руку, будто подозревая, что иначе я исчезну. Расставляя коней и башни, я предстал в его глазах культурным деятелем?
– Я наблюдаю за вами. Вам не безразличны шахматы. Все русские сильны в шахматах. Вы знаете, что в 19… году к нам приезжал ваш чемпион К.? Нет? И я вот что вам скажу – пару лет назад, до вас, у
