Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков
«Никогда не возвращайся в прежние места». Строка из любимого стихотворения его подруги. Девушки с худым лицом и глазами, как будто просящими о защите. Студентки, приехавшей учиться в столицу. Спутницы его недолгой юности. Но не жизни. Не сложилось. Жизнь – это про другое. Это то, что сейчас. Это не то, что из прошлого в будущее непрерывной дугой-радугой, а то, что пульсирует сквозь вену, пережатую в прошлом, прошлым, и стремится туда, назад… Волохов, при всем своем нежном отношении к этой девушке, к хрупкому человеку,(он порой ловил себя на том, что, видя ее, раздетую, ее лопатки острые, или ее худые коленки, представлял себе такую картину: он протянет свою мускулистую, крупнокостую, в деда, руку, возьмет ее всю, поднимет перед собой и приложит к щеке – и то страшно уколоть щетиной), так вот, при покровительственной нежности свысока он смотрел на ее выбор в поэзии. Стих-то куцый, вкус – скромный, провинциальный. Как он ошибся!
Решила она как раз навестить родные места, воротилась – и не стало ее. Растаяла там, в северном Новгороде. Чем этот Новгород сейчас велик? Почему она ему, Волохову, сильному, честолюбивому, готовому ради них двоих на многое и уже взявшемуся за занавес, готовый с одного рывка открыть им, ему и ей, оно в Европу – почему она предпочла этот провинциальный город? Волохов ее острых лопаток больше никогда не видел, не прикладывал к ним ладоней осторожным, только им ведомым, единственным движением. Она отказала ему. «Насовсем? Не-ет, я не могу уехать. Как же все это, на что тогда?» – только и произнесла она, указав ручкой в варежке на замерзший ветвистый Волхов. А он не смог принять отказа. Как это, на что? Он ради нее готов мир перевернуть, он готов на пот и риск, но не для того, чтобы сидеть вдвоем на цепи! Как же она может пренебречь его мужским планом на их жизнь, если сама глазами просит защиты? Или то игра и просьба в глазах – ложь? Да, он оставил девушку с худым лицом, хотя готов был ради нее на подвиг Геракла. И один отправился из Новгорода на сборы в Ленинград. Там и случилась поломка собственного тела на ковре. Но тогда беда тела показалась ему естественным продолжением его краха, и даже своевременным, пусть мелким, отвлечением от настоящей драмы. Но, встав на ноги через пол года, он не стал ее искать.
Один запьет, топя в стакане попранную гордость. Другой примется за женщин. А у Волохова начались шахматы – бритье и шахматы. «Хромой Корчной», – прозвали его завсегдатаи Измайловского парка. Он уже и не вспомнит, то ли поощрительно получил он «Корчного» от какого-нибудь некогда диссидентствующего любителя игры, заставшего баталии опального гения с брежневским любимцем Карповым, то ли, наоборот, обидное, за подмеченную кем-то уязвленность, за нелюдимость в характере, или за манеру играть, будто поддаваясь, отступая, заманивая в ловушку. Писательство – оно тоже тогда началось. Тоже от защиты. Метод себе придумал такой. «Вы хотите характеры? Все сложнее, противоречивее? Дудки. У оптики имеются два греха – преувеличение и преуменьшение. Оба в конечном итоге для человека губительны, особенно когда они проявлены в любви и в отношении к прошлому. Но литература нынешняя на том и зиждется – на преувеличении одного и преуменьшении другого. Это писательская оптика – сюжет и интрига. Но стоит ли преувеличивать любовь? Ее роль, ее интригообразующую функцию? Смерть Анны Карениной – разве из-за любви? Увольте. В каждом, в каждом человеке есть механика, как она скрыта в часах – и в каждой механике человеческой есть план самоуничтожения. Вот он и включился в механике истонченной женщины высшего света… А писатель Волохов отделит механизм от чувства, от обстоятельств места и времени. Он не выпишет Анны Карениной. Его герои будут жить от защиты и в усредненной оптике, ломая жанр. А интрига – интрига уже в том, что так тоже можно жить». Так начиналась первая его повесть…
Анна Каренина… Вот уж кто был мастером преувеличивать одно и преуменьшать другое. Под поезд – последняя, но разве крайняя форма этого дефекта оптики – преувеличения и преуменьшения? Ведь есть звездное небо над головой! Его разве преуменьшить перед черной родинкой собственного страдания, даже если она, эта изюмина, заслоняет зрачок? Так убеждал себя Волохов и убедил. У одного жизнь не складывается – в прямом смысле, не скла-ды-ва-ет-ся, не складывается из нескольких прямых твердых элементов, как складывается и раскладывается на двадцатисантиметровые сочленения измерительный метр, – она проходит целиком, и по инерции – это недожизнь, а у других, у кого жизнь с толчками, со срывами – у таких она состыкована в ломаную линию едва сведенных, углы образующих периодов.
В парке завсегдатаи шахматных столиков приглашали выпить и не могли взять в толк, почему от хромого, с крепкой шеей, молодого человека сквозь одеколон пробивается известный, «тот еще свой» запашок, а человек отказывается пить с людьми. Может быть, отсюда «Корчной». Как известно, вечный претендент на мировой престол был господин высокомерный и от народа отстранившийся. У кличек и прозвищ на Руси – не прямые пути…
Волохов отрешенным взглядом погладил замершие перед ним фигуры, шлемы пешек, поблескивающие под редким солнцем. Их головы так же ощущают прохладу, как и его затылок? Одно обстоятельство вызвало в мужчине раздражение – строй черных пешек оказался нарушен одной из них, той, которой первичный порядок предписывает занимать поле С7. Мужчина сделал шаг к фигурам, и хотел вернуть ослушницу на место, восстановить изначальный миропорядок. Но вдруг передумал, движимый иным побуждением. Нелепо выглядит в глазах знатока игры одинокая черная пешка, вперед белых отправившаяся в бой, но ведь именно так выходит она в ответ на классический первый ход белых Е2–Е4 в его любимой защите Каро-Канн, когда черные добровольно отдают белым пространство, а потом стараются потихонечку, терпеливо освободиться из тисков, как во французской борьбе. Значит, порядок можно восстановить и иначе – просто восполнив за белых пропущенный ими первый ход.
Мужчина шагнул на середину доски, взялся за голову центральной белой пешки и выставил ее на два поля вперед – с Е2 на Е4. А затем, снова выступив за белых, придвинул к ней соседку, с D2 на D4. Следующий ход – за черными. «А ты осознал, что теперь ты – в игре? – предупредил он сам себя голосом наблюдателя, который давно сопровождал его по жизни. – Ты почувствовал разницу между твоим
