Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков

его обожали. Нам приятно то место, где что-нибудь приятное с нами случилось. Он сам сказал бы иначе, по-русски: тоска равна счастью… Если бы его афганка была жива, кто знает, каким бы стал сын… К этой мысли прицепилась следующая: если бы Маша не ушла от Балашова, и Катя стала бы другой. Катя – сложный подросток. Но ему, Логинову, вовсе не хотелось бы, чтобы семья Балашовых оставалась единой. Ему с руки, что Катя – такая, сложная, ломаная. И ему тяжко от того, что Мирвайс – это вежливый тефлон.

Подумав про Машу и про Катю, Логинов увидел перед мысленным взором Балашова, стоящего на лесничной клетке. Его голые пятки. Его холодные пальцы и слабое рукопожатие. Вспомнил его жалобу на то, как у него отобрал подобие украинец Яго. Пришли на ум слова – в России жить стало бес-подобно.

Мысль вернулась к голой пятке юродивого. Прозрение – это основа юродивости? К правде это отношения не имеет. К совести? Это отговорка. Отговорка, если совесть вести к справедливости. Жажда справедливости – это путь к неправде. Не-правде. Пожив в Европе, Логинов докажет это проще, чем теорему Пифагора. Справедливость – прямоугольна. Прямо-гугольна. А совесть – это со-весть. Наверное. На-верное. Со-весть. Со-знание. Весть. Знание. Знание всего, сосредоточенное в одной клетке подобия мирозданию. Собору. Со-бранному. Правда – это не знание, а со-знание. Сознание – это весть всего прошлого – себя, рода, на-рода, родины. Это весть во вселенную. Пятое измерение, в котором нет будущего. Его там просто нет. Движение переходит в о-сознание. А правда – это откровение зрения. Это весть, увиденная целиком, разом. Правда – это то, что общество делает со-обществом. А то, что со-общество убивает, – это системная ложь, принимаемая за правду. За чистую монету. Юродивый – тот, кому дано видеть правду посредством совести? Видеть сложную правду… Голографическую? Пусть хоть такую…

А он, Логинов, – совсем иной. Ему все еще нужен свой Тильзит. И это не честолюбие. Не просто честолюбие. Это осознание миссии. Его Тильзит – это общая ведь победа? Это спасение споры русской жизни, коя и есть спора правды. Такой вот правды, сложной и голографической…

С этим Володя пришел к порогу своей квартиры. Долго возился с ключом, никак не мог попасть в несложный замок. Тогда он закрыл глаза и принялся дышать так, как был обучен, чтобы отбросить всякие мысли. Получилось. Дверь подалась.

Тем вечером Логинов взялся за текст, который ему еще в конце апреля прислал Игорь. А после того, как закончил, то позвонил Маше. Разбудил ее. Окунул ее в майскую московскую ночь, насыщенную миллионами бессонниц, криками гуляк, мерцанием зорьки, собранной облаками из огней большого города. Зорька угаснет, крики утихнут в ровном реве утра, бессонницы сольются в темную реку общей заботы. Может быть, сольются. Темная река общей беды, общей войны…

– Логинов, ты смотрел на часы? Что случилось?

– Я решил, что мы должны навестить Игоря. Или ты сама. Хотя вместе будет лучше.

– Ты заделался в добрые самаритяне? Или ты поглупел?

Логинов положил трубку. Он давно уже составил представление о Машином характере и ее уме. К утру до нее дойдет. Никакой он не добрый. Наоборот, он сухой и целеустремленный. Ему нужен Балашов в союзниках. И ему нужна Маша. В женщинах. Ему сейчас не так сложно оказаться с Машей. Но если сойтись вот так, то она оставит его, когда, испытав радость близости, обнаружит своего бывшего – юродивым с ледяным носом. С ледяной пяткой. Лучше – наоборот… С этим он крепко уснул.

В одном Логинов не ошибся. Утро началось ответным звонком Войтович. «Отвези меня к Балашову. Не медля», – потребовала она так, словно это он накануне воспротивился, а она настаивала.

На улице, у соседнего дома их дворника басом костерил водитель черного внедорожника: «Ты, чукча безмозглая, куда ставишь, здесь люди ездят. Тебе на меня всю жизнь пахать – не перепахать, если поцарапал». Дворник не молчал, он отвечал что-то тоненьким голосом, и не разобрать, по-узбекски или по-русски. Маты повисли в майском воздухе. Мусорный бак упирался в бампер. Кто виноват? Что делать?

– Парни, хорош. Война идет, на хрен по пустяку собачиться? – выступил за мир Логинов. Отчего-то он пребывал в легком духе. И был немедленно послан далеко и понятно обеими сторонами. Дворник с хозяином внедорожника даже переглянулись понимающе, мол, вот козел, ни хрена не понимает, тут ведь козырный кар, тут ведь общественный бак! Какой мир!

Логинов улыбнулся и пошел дальше. Судьба и родина все-таки могут быть едины…

Шахматы в Баварии

Текст Балашова, прочитанный Логиновым в тот вечер

Если бы Волохова спросила его подруга Сибилла, успешная переводчица русской прозы из Веймара, зачем для поездки на озеро Х, что плоским ровным овальным зеркалом пристроилось в горах Альгоя, он выбрал самый мертвый сезон, когда пустеет и теряет запахи одноименный городок, и холодным ветром ноябрь выметает из отелей курортников, их детей, их собак, звуки их жизнедеятельности, а вода в озере суровеет, теряет особенный синий, летний, с отблеском, свет, темнеет, сереет, тяжелеет, а вместе с озером блекнет небо, в горах чернеет еще недавно белый известняк, вершинам добавлявший высоты, как будто они несут на себе покровы снега… когда педиатр, единственный из врачей, остающихся в городке, в скуке прохаживается по балкону, куря сигару и не опасаясь этим нездоровым занятием отпугнуть особенно восприимчивого клиента, – вот такая жизнь, мой восприимчивый клиент, бормочет доктор Вернер, стряхивая пепел сверху прямо на асфальт променады, – если бы Сибилла спросила Волохова об этом, не скрыв досады и дав немногословному мужчине понять, что он мог бы выбрать другое время, и поехали бы они отдыхать вместе – то он бы ответил строфой Рубцова – «Стукнул по карману, не звенит. Стукнул по другому – не слыхать… Если только буду знаменит, то поеду в Ялту, отдыхать…» Он ответил бы так, напомнив о переводе своего романа, который делала сама Сибилла и эпиграфом к которому послужила эта строфа.

Одиночество – это не отсутствие окружающих. Одиночество – это время года у души, это состояние природы, созвучное ее потребности. Впрочем, Волохов избегает использовать слово «душа». Хотя нет-нет, а обращается к Сибилле «душа моя», концентрируя в этом сочетании свое отношение к умной и в разных отношениях достойной женщине. Достойные женщины раньше или позже утомляют своими достоинствами. Как объяснить достойной женщине, что после пятидесяти секс – это не обед в ресторане, не приглашение к шампанскому, а труд по поддержанию физического контакта между инопланетянами?

Волохов сравнительно недавно вышел