Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков
Со встречи с Сербовым Володя поехал на метро. Праздники кончились, настали будни, начался час пик, из центра народ разъезжался по своим районам. Логинов трясся в вагоне, и его раздражали люди вокруг. Сначала какая-то тетка облокотилась пакетом о его бедро, как на перила. В пакете – что-то тяжелое и с острым кантом. Потом – мужик. Его он не мог разглядеть, тот пристроился сбоку и источал возле себя столь страшный перегарный дух, что Логинов стал задерживать дыхание. А терпение его переполнил модник, усевшийся перед пожилой женщиной. Парень широко, вольготно расставил ноги в малиновых башмаках. На рыжей кожаной сумке надпись – Fuck тупых. Модник уткнулся в телефон и заткнул уши. Логинов посмотрел на женщину. Когда-то она была исключительной красоты. Крупные восточные, таджикские глаза, которые напомнили о матери Мирвайса. Мелькнула крамольная мысль – природа определила свой смысл, сохранную суть в том, когда любимое оставляет тебя, будучи глубоко, истинно красивыми. Когда любимое уходит навсегда красивым… Женщина, стоящая перед модником, не успела уйти на вершине своей красоты. Она поглядывала на молодого человека, рассевшегося перед ней. Ей хотелось привлечь его взгляд, вызвать сочувствие, побудить уступить место. Стоять ей было тяжело. Но – тщетно. Логинов перевел взгляд на парня. Теперь и в нем он нашел сходство – на этот раз, с Мирвайсом. Неприятное сходство. Логинов утешил себя тем, что сын ни за что не позволит себе сидеть перед женщиной. Кто этот шкет, юрист? Экономист? Мирвайс теперь хочет стать богатым юристом или состоятельным сотрудником банка. Что в этом не так? Что не устраивает отца?
– Юноша, уступи даме место, – громко обратился к моднику Логинов и похлопал того по плечу, чем сумел привлечь к себе внимание его и окружающих.
– Чего вам надо? Не трогайте меня. Don't touch me…
Еще одно слово Логинов не разобрал, но ему в нем послышалось вялое немецкое ругательство.
– Ich bitte dich höfflichst Platz für die Dame frei zu machen. Du Arschloch[138], – вспомнил кельнские времена высокий «старикан».
– Мне за это денег не платят, – хмыкнул молодой человек и отвернулся.
– Бросьте, теперь не молодежь, а вот такое… – предложила женщина с острым ребристым пакетом. Тем временем таджичку легонько потянул за рукав парень-киргиз, работяга, из строителей, как можно было заметить по его намятым ладоням, в смуглую кожу которых въелась известка. Руки тяжелые, усталые, как переспелые гроздья крупного винограда «Кардинал». Логинову вспомнился Париж. Вот он едет в подземке. Парижская подземка – кошмар для москвича. Час пик, все толкаются, и, не оборачиваясь, не замечая друг друга, раздают пардоны. В парижской подземке алжирец и марокканец во мгновение ока превращаются во французов. Теория скатывания шарика в ямку. Старая, его же, лемма об итерационном усреднении идеала… Вот он едет на съемную квартиру. Час пик. Дома ждет Мирвайс. Он еще невелик, за ним присматривает няня-украинка. Она обходится дешево, если мерять парижской мерой. Логинов должен много работать. Он устает. И в тот день он сам с радостью сел бы и закрыл бы на все глаза, если бы в вагоне нашлось свободное место. Нога зверски болит. Бой с Горцем не прошел даром и по прошествии нескольких лет стал досаждать при долгом стоянии. «Хоть бы какая зараза уступила место», – под нос себе бормочет он по-русски. И слышит в ответ: «Садитесь, пожалуйста». Лиловый негр уступает ему место. Оказывается, он еще в СССР окончил «Лумумбу»…
…Логинов наклонился к уху модника и что-то шепнул. Тот остался сидеть, но ноги подобрал под себя, коленками вместе, а руки – на коленки, как девушка. Как раз подошла станция, и Володя протиснулся к выходу. Он уже набрал шаг по перрону, расправил плечи, когда услышал:
– Дай вам Бог добрых правнуков.
Пожилая женщина с грустными таджикскими глазами обогнала его, обернулась и поблагодарила. Володю удивило, с какой легкостью она его обошла. Уж такая ли она пожилая?
– У меня нет поводов беспокоиться о правнуках. Я не обзавелся внуками. А, глядя на этих оболтусов, не больно хочется. К тому же кто может мне гарантировать, что новые жители земли нужны в отсутствии большой жизненной перспективы? – вступил он в разговор и остановился.
– Вы имеете в виду ядерную войну? Зря. Вы просто поверьте. Вы не верите, а вы поверьте Богу. Вы же сказали юноше о совести…
– Откуда вы знаете?
– По губам. Поверьте Богу, вам не сложно, если вы знаете про совесть.
– Не вижу прямой связи.
– Я верю. Мой муж сейчас там. Сын тоже собирается. Упрашиваю.
– Сына или Бога?
Женщина не ответила. Логинов извинился про себя за столь нетонкий вопрос. Извинился, но уже знал, что женщина начала его раздражать. Он пожалел, что вступил в разговор. А она как раз принялась рассказывать. Опустила руки, расставила ноги. Рассказ обещал стать долгим. Логинов успел узнать, что сыну женщины – двадцать восемь. Он аспирант РУДН, будущий юрист. Сами они – русские из Узбекистана. И – что все будет хорошо…
О том, что его Мирвайс тоже учится в РУДН, он упоминать не стал, чтобы не продлять и так затянувшуюся беседу. Идя домой, он подумал о матери Мирвайса. Есть ли еще любовь к ней в его сердце? Да, кто-то из французов утверждал, что в жизни чувствительных мужчин бывают три эпохи: ожидание, забвение и воспоминание. Забвение – это восторг любви, который не может быть продолжителен, потому как мы не боги. Любовь оставляет о себе милое воспоминание, которое любовью уже не является; но есть кажущееся чувство к человеку оттого, что прежде
