Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков

первым ходом и вторым?» Волохов должен был признать, что разницу эту он почувствовал, и теперь ему отчего-то стало не по себе, как будто он задел ходики вечных часов в музее. «Да брось, – ответил он наблюдателю, – эта позиция теперь до следующего приезда достоит. Или до зимнего сезона, когда в Х съедутся любители льда и снега. Они-то ее и сметут». «Ну-ну. Поглядим», – усмехнулся над ним наблюдатель…

Волохов двинулся своим путем дальше, следуя ежеутреннему маршруту по променаде. Маршруте. За макушкой его, не отставая, и только растягиваясь в небесном пространстве, как сигаретное облачко, плыло воспоминание.

* * *

Вечер поздней осенью. Вечер поздней осенью на озере Х наступает вскоре после утра. Горы поздно выпускают свет из своих ночных объятий и стараются пораньше прибрать его к себе, притушить, присвоить, как будто это не горы, а огромные разлапистые ели с едва шевелящимися ветвями, творящими из леса чащу.

А для Волохова короткий день еще короче – после утренней прогулки он направляется в далекую, на отшибе, всегда открытую пивную, обедает там у старой хозяйки, похожей на строгую монахиню, в пустом зале. Он обедает скромно, но плотно, чтобы обойтись без ужина, выпивает сто граммов вюртембергского грушевого шнапса, душистого и ясного, как роса на розе, а затем возвращается в апартаменты, где он расселен. Они повыше в гору, в третьем ярусе домов. Там он у большого квадратного окна читает, полулежа в кресле, вытянув перед собой и приподняв на низкой скамеечке больную ногу. Почитав, он усилием воли отрывает себя от книги, написанной не им, и пересаживается за маленький, журнальный столик. Писать свою. Мог бы он позволить себе комнату в первом ярусе, с балконом, выходящим к самой воде, но привлекла его в высоком жилье необходимость преодоления, без которого ни добраться до жилища, ни спуститься к озеру хромоногому никак не выйдет. Конечно, можно заменить нужду гимнастикой, но естественное надежней искусственного. Дышать человеку удается двумя способами – естественным, и тогда ритм дыхания определяется внутренним циклом, – или за счет воли и мозга, по сигналу которого мышцы заставят подчиниться диафрагму. Ритм сердца глубже, но не сильнее воли. Если долго заниматься упражнением, приводя в соответствие естество и волю, чтобы желание дышать «по уму» совпало с сердечным, естественным ритмом организма, то можно прийти к гармонии. Что есть форма существования свободы. Но Волохов, с его развитыми мышцами груди и пресса, далек от состояния гармонии. Он в тонусе. А это – другое.

А Сибилла – женщина творческая. Она постоянно прикасается к чужому творчеству. Прикосновение к таланту ее возбуждает, как будто творчество – это «Вася» (так она, у кого-то из русских прозаиков вычитав, именует «член»), – а для уравновешивания жизни при таких перегрузках она трижды в неделю посещает час гармонизации у известного наставника R. Это он прививает Сибилле коммунистический навык уравнения воли и естества – и ведет к совершенству. Она может стать идеальным человеком. Но у Волохова при попытках так подышать – а Сибилла требует и от него стремления к гармонии, – дыхание сбивается, кожа на лице начинает чесаться и угрожающе краснеть, как будто сильному сопернику, как в юношеские годы, удалось нырнуть ему за спину и взять на стальной зажим. Тогда Сибилла пугается, сердится, указывает на его вредные привычки, на штоф по утрам («Этот штофф!» – приподнимая указательный палец, назидательно произносит она, добавляя одно, а то и несколько «Ф» в обрусевшее слово), но отказывается признать, что у разных творческих типов разные пути к гармонии. Кому-то она противопоказана. Слава богу, в Х. он приехал без Сибиллы.

Итак, чтение, письмо, иногда – короткий сон между этими двумя основными видами писательской деятельности. Затем разминка суставов старым добрым советским способом: посредством вращения кистей рук и тела. После этого чашка чаю с ложкой молока, бодрящая рюмка орловского самогона – двухлитровую квадратную бутыль самогона он не поленился привезти с собой только на этот случай. Да, бодрящая рюмка крепкого, 70-процентного плотного напитка, который пахнет и хлебом, и клевером. Рюмка такого самогона лучше всякого упражнения уравнивает прошлое с будущим, учащает сердце, отпускает ум в вольное плаванье. Одна беда: наставник R. от такого упражнения умрет. Но никто с ним орловским самогоном делиться не собирается. Итак, в гармоничном духе, с теплом в животе, на улицу. И вот уже время вечерней прогулки, до спадания с гор глубоких свежих, как будто отстиранных с душистой травой сумерек.

С очагом тепла, расплывающегося по телу от желудка, Волохов спускается вниз по дороге, которая вьется, туго накручивается на гору, когда плетешься вверх, и заставляет упираться палкой в землю, чтобы не опережать собственные ноги, по пути вниз. Волохов ходит до променады. Променада та же, что и утром. Но настроение другое, и иная цель. Вечер он отводит диалогу с озером, с самой тихой из пресных вод на свете. Чтобы привести себя в подходящее для общения с водой состояние, он по пути проводит чаньскую медитацию второго уровня. Медленно, обязательно медленно шагая, он должен обострять внимание и ясность всех чувств, кроме ума – ума как органа искусственного интеллекта, создающего несуществующие связи между окружающими явлениями. Если ухо расслышит шелест птичьего крыла, или плеск воды, тронутой осторожным веслом, или дальний лай пса, мающегося тишиной, следует произнести «слушать», и, отразив в пустом сосуде уха звук, наполнив его долгим эхом и дав осесть, опуститься ему на дно тела, не коснувшись лезвия ума, забыть, отпустить, и снова пустым и открытым продолжить шаг. А когда прошмыгнет в траве мышь, или глаз коснется цветка, сохранившего на картине всеобщего увядания лепестки лета, или, наоборот, напомнит о своей единственной наготе безлистая ветка клена, а глаз еще рисует в холодном влажном воздухе узор несуществующих листьев – тогда следует произнести «видеть», чтобы один конкретный символ окружающего мира заполнил тебя через зрачок… и сразу оставил тебя, освободив пространство для следующей встречи.

Или для ощущения тяжести собственной стопы при встрече ее с асфальтом. Боль, холод, жар, жизнь – ее наличие в тебе – ты можешь вычленить в сыворотку и отстранить от себя остальное, что в глазах и в ушах, коротким заклинанием «чувствуй». Шероховатость асфальта, мякоть травяного покрова, холод скамьи с решетчатым металлическим сиденьем, резкая боль коленного сустава, лишенного мениска.

Так он сходил к воде, стараясь освободиться от тяжести собственного прошлого и наполниться бликами настоящего. К самому краю озера сходил он так и завязывал равный с ним разговор. А что еще делать одинокому отдыхающему писателю вдали от забот