Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков
– А ты видишь? Те, кто тебя обустроил здесь, в Берлине, всегда действуют по своей программе. Не по моей и не по твоей… Отсюда следует, что я имею шанс видеть более широкую перспективу уже потому, что опираюсь на реальность, а не только лишь на реализуемость и на игру. Русский народ, мой молодой друг, – это реальность. А твоих украницев нет.
Кальтенберг на миг размещения таких слов в собственной вселенной испытал восторг победителя, но зловещий смех Яго тем сильнее поверг его в уныние. И вкус тухлого фрукта на языке.
– Ха, тебя самого пора пэрэформыроваты. Ты безнадежно отстаешь от новых технологий. Ты – «фольксваген». Или «мерседес». Они скоро рухнут в прошлое. Рух – и нету их. А те, о ком ты вспомнил, которые, типа, меня в Берлине поселили – они здесь тоже и скоро установят новый порядок. Им потребуется кто? Новый человек. Человек-конструктор. Я им потребуюсь, а не ты. Я его предоставлю. Я – с ними. Как наши парубки говорят, наша фирма займеться сучаснымы тэхнологиямы. А русским в новом порядке не оставят места, Дима. Я не оставлю. В аду места мало, как в черной бане.
Прервав гортанное клокотание, Яго резко пододвинул свинцовое кресло к Кальтенбергу. Тот вздрогнул – эти тяжеленные изделия специально приспособлены для того, чтобы собеседники оставались на расстоянии друг от друга и не брызгали друг дружке слюной в лицо.
– Вот ты тормозишь, герр Кальтенберг, а твой Балашов уже гадит. Твой писачок уже в Москве. Он тебя просчитал и обо мне кое-что понял, гадюка страшная. Сука интеллигентская. Это твой косячок, Дима. А что, не твой? Смотри, если ты не заровняешь, то что? То подпишешься под тем, с чего мы начали. Начали и кончили. Ты непоследователен. А непоследовательность – путь к поражению, мой побежунчик.
Кальтенберг, помимо раздражения, не смог скрыть недоумения – да, с Балашовым он не все просчитал, но чем тля писательская может нагадить?
Яго безошибочно прочел с лица незнание собеседником новой ситуации.
– Дима, мой дружочек, уволь ты на хрен всю службу информации. А сам послушай интервью дяденьки Кеглера. Шо, не слыхал? Ой, много потерял. И еще потеряешь. Вот ты барин, Паша, расселся тут, на Берлине, ленивенький ты мой. Сначала иди и послушай, а потом я снова приду. О чем говорить, если тебя даже собственная инфослужба так позорно кинула! Но ты же мой дружок, я тебе сейчас приподнесу подарок. Нет, шучу. Я тебе дам бонус, Кальтенберг. А ты делай, делай верный выбор. Будь последователен, Дима.
– Бонус за что? Зачем мне этот Кеглер?
Яго залез в нагрудный карман черного френча и передал Кальтенбергу флешку и исчез.
Оставшись один, Кальтенберг вызвал Кайу. От поцелуя отстранился. Первым делом он ознакомился с содержанием флешки на отдельном ноутбуке. И остался в недоумении, что же такого важного там увидел украинец. Видео – из азербайджанского тик-тока. Пьяный мужик по-русски декламирует стихотворение. Рожа знакомая, да. Кажется, депутат русской Думы. Вокруг него – женщины. Одну тоже Кальтенберг видел где-то. Чья-то дешевка. Обнимается еще с каким-то фраером. Ну и что? Только после того, как Кайа разыскала интервью как раз того самого фраера, который и оказался Кеглером, мастером журналистского расследования, после того, как они вдвоем дважды, а то и трижды прослушали то, что этот мастер наговорил за последние дни, и после того, как на флешке Кайа обнаружила недавнюю фотографию Кеглера с презентации его книги, где он целует другую женщину, а также пояснение, что там вместе с мастером на фото – бывшая жена Игоря Валентиновича Балашова, – только после этого Кальтенберг сообразил, что за бонус он получил от Яго. И тогда он заорал на свою худенькую латышку. Какого дьявола он такое узнает не от своих людей? Почему кухня отеля-люкс позволила себе нарезать в салат тухлятину, от которой живот воротит, – это не его дело. Но когда его команда ставит его раком перед… его партнерами – это его дело. Его дело, и он не даст его загробить… Он орал и орал, пока не исчерпал сил, рухнул в кресло, испугался, что его накроет немилосердное давление. А деловой день только начался.
Все это время женщина с лицом грибка лисички, срезанного острым ножичком, выжидала, не отводя глаз, не моргая, не моргая. Когда гром стих, а громовержец сник, она встала над Кальтенбергом и ледяным тоном напомнила, как все началось. А началось все с того, что он ее не послушал и связался с Балашовым. А теперь пусть сотрет сопли с манжета и займется тем самым делом, о котором он с таким пафосом только что кричал на весь Берлин. И партнеры – правы, а он – не прав.
– Спелись? Ты засланный казачок, – упрекнул он латышку, но скандалить не стал.
– Пойди возьми тонометр и таблетки от давления. А то не будет никакого дела… И дай на распознавание видео. Морды там знакомые.
К предобеденному часу Кайа знала ответ и про бывшую благоверную банкира Разина, и про депутата, и про Турищеву, и про Кеглера, которого эта Турищева назвала звездой журналистики, и про Балашова – его в кадре нет, зато есть о нем упоминание.
Кайа вошла в номер к Кальтенбергу с докладом и застала шефа в плохом, нерабочем виде. Хотя тот старался изобразить присутствие духа и оставаться тем сильным мужчиной, который способен иронизировать над собой, оказавшись в неловкой ситуации. А положение действительно неловкое – последний час он провел в обнимку с унитазом.
– Все-таки немецкая кухня меня отравила. Надо будет следующую революцию устраивать из Италии.
– Я вызываю лекаря, – заявила латышка.
– Лучше принеси мне иммодиум. Есть в этой стране иммодиум?
– Только врач. Что, если тебя отравили Петров с Бошировым?
Кальтенберг слабо усмехнулся. В русских отравителей он не верил. Сказать по правде, больше он поверил бы в украинских…
– Не шути с этим. У тебя сегодня встреча с помощником Каля[131] и с помощницей секретаря канцелярии. А если отменяем, то так и объясним: подозреваем отравление. Опасаемся русского следа. Тебе необходим врач.
Кальтенберг хотел возразить, что Кайа совершенно не понимает немцев. Они уже устали от отравителей и не захотят нового-старого скандала с русскими на своей земле, даже если все Реппке Германии дружно раструбят об отравлении главного врага русской империи в Берлине. Он бы объяснил ей, что не
