Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков
– Быстро принеси иммодиум, и никому больше ни слова.
– Что со встречами? – не сочтя нужным скрыть дозу ехидства, произнесла вдогонку Кайа, зная, что ответить ей сильный мучина не успеет. В отравление она тоже не верила, но это совершенно не важно, история была бы неплохой.
После уборной Кальтенбергу полегчало. Он прилег на диване, ноги поместив на высокий подголовник. Взял листы, на которых были отпечатаны фотографии тех, кто оказался на азербайджанском видео, и их биографии. Конечно, вот депутат Н. Они не так давно встречались в Лондоне. Тогда он был с бородой. «Изменился. Интересно, если бы Н. увидел сейчас Дмитрия Кальтенберга, узнал бы? Наверняка. Кальтенберг – фигура медийная», – подумал про себя. А это Кристина, звезда. Куда же без тебя, светская львица из Саратова… Павел вспомнил о маме. Она умерла три года назад, через год после того, как он ее поселил в особняке под Люцерном. Пока была жива, он старался хотя бы раз в неделю ее навещать. В особняке пахло тем же, как в их квартире на Московском проспекте, в годы его комсомольской юности – чеснок, сельдерей, разваренный картофель. Борщ? Борщ он терпеть не мог с той поры. Борщ обожал его старший братец. Братец остался в России, от младшего отрекся и копается в своей физике-математике, мотается между Томском и Новосибирском. Как он там? У него артрит. Дима ему через знакомых шлет инкогнито дорогое немецкое лекарство. Брат – он упрямец. Еще в восьмидесятые, при «пятнистом», Дима предложил складное, толковое дело – приватизировать лабораторию, людям с мозгами дать вдоволь «комсомольских денег» и сделать нормальный бизнес. Биржу. Тот отказался. Сказал, биржа в космос не полетит. Поссорились. Упертый дурак. Где теперь его космос? Но как забыть братову ладонь, на которой он целиком сидел махоньким? Дмитрий помнит себя младенцем. Он помнит всего себя. Ученые уверяют, что это – признак гениальности. Или чистой души. Душа – не чиста, это он про себя знает и не будет лицемерить сам с собой. Это потому, что выбор сделан в пользу гениальности. Гений и злодейство очень даже совместны, Александр Сергеич… Ведь надо же как-то пройти опасные года!
Воспоминание о брате вывело Кальтенберга на размышление о Яго. Виноват в этом образ множественных шаров. Планеты, космос… Кальтенберг видит, что такой множественный механизм, как Яго, может и даже должен его самого раньше или позже отравить. Вселенная Кальтенберга по самой сути противоположна его множественности, во вселенной Кальтенберга есть душа. Да, его личная душа не чиста, но она есть. Брат учил его когда-то, что в русской геометрии прямые пересекаются в доступной бесконечности, в завернутом крае информационного поля. А бесконечность доступна, поскольку бесконечная прямая идентична окружности, если представить себе простую инверсию. Заворот. Есть центр окружности с бесконечной массой, и он идентичен бесконечной прямой с бесконечно малыми массами точек. Центр – это он, Дмитрий Кальтенберг. А бесконечная прямая – это Россия. Так он решил. Так он представляет себе русскую геометрию. Брат с этим не согласился, но он – внутри прямой, инверсированной в окружность, которая замыкает края информационного поля. Брат – внутри. А Яго – он и внутри, и снаружи. Он – смерть. Русского – нет. Вообще нет его и никогда не было. Холодно. Так холодно, будто промерзли позвонки грудного отдела. Яго – смерть. Бесконечная последовательность дроблений на металлические части. А бессмертие возможно благодаря подобию. Эти слова Кальтенберг вычитал у треклятого Балашова, когда готовился призвать писателя в свои ряды в качестве летописца своего восхождения. Теперь Яго требует наказания для Балашова-перебежчика, требует не кары, а мести. Он требует последовательного действия. Но зачем? Не затем ли, что Балашов – это противоягие? Подобие невозможно уничтожить делением и сложением отдельных раздробленных костей. И Яго, это всевидящее адское око, узрел свою уязвимость, своего врага в безвредном, собственно, писателе… Ничего чрезвычайного, опасного для себя Кальтенберг в интервью Кеглера не нашел и даже, напротив, увидел в рассказе о собственных кознях неплохую рекламу для себя. Пусть народ знает, кто заботится о том, чтобы у него остался доступ к правде, кому по силам бросить вызов Кремлю и кого поддерживают западные фонды. А то много сейчас развелось эпигонов. Каждая вторая тля русская, оказавшись в Европе, теперь мнит себя кто Ульяновым, кто Власовым, кто, дурак, Савинковым, а кто – и Красновым. И не просят, а требуют от немцев, англичан, американцев денег на революцию, на переворот, на интервенцию. Так что от измены Балашова не только вред, но и польза… Нету здесь значимых фигур, кроме Дмитрия Кальтенберга. А то, что этот Кеглер про Афганистан наговорил, про украинские связи – так эта вся шняга дела Кальтенберга вообще не касается, это чушь какая-то. Если для Яго это больно – то пусть он и решает.
От таких мыслей Кальтенберга отвлек телефон. Как раз Яго и звонил. А как иначе?
– Ознакомился? Признаешь косяк? Мелочь? Сегодня занят? Ну, ты барчук, Дима. Что? Здешних, значит, консультируешь? Это дело хорошее. В нем главное не ошибиться, на тех ты поставил или не на тех? И кто на тебя поставит, после незаровненных косяков. Как здесь это называют – после незакрытых гештальтиков? До меня слух дошел, что тебя ГРУ потравило слегоньца. Ты береги себя, Димуля, а то кто будет немцев консультировать, если не ты…
– Вранье. Никто меня не травил. Это мы упадок кулинарной культуры переживаем в Германии. Все деньги они на вас тратят, на качестве еды экономят, – в тон Яго попытался отыграть Кальтенберг.
– А, тогда добре. Если животик в порядке, то добре. Если ты так занят, я завтра днем тебя навещу, мой болезненький. Будем определяться с последовательностью действий. И не ври мне, будь ласка, что бежишь в бундестаг. Встреча у тебя – вечером.
Кайа принесла иммодиум. «Мне на хрен твой иммодиум, девушка! Мне теперь таблетки от бешенства неси. А себе – от болтливости», – набросился на нее Кальтенберг. Прибалтийка бесстрастно выслушала упрек. Нет, она про встречи и про желудочную слабость – никому. А уж одноглазому бесу – тем более.
– Ищите в другом огороде, – перешла на «вы». Зато рассердилась, услышав вопрос о том, кто ей видится опаснее – Балашов или Яго? «Вы меня на дуру проверяете? Балашов не опасен, но заслужил кару. Яго – союзник». Точка. Тогда Кальтенбергу пришло на ум, что
