Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков
Сербов вскочил бы с кровати. Не глядя на часы, он позвонил бы Рудику Гаспаряну. «Помнишь просьбу про профессора? Тогда посмотри на Громаду. Все, что есть и чего нет». После этого Аркадий разбудил звонком Топоркова и, не скрыв ехидства в голосе, назвал только фамилию. Он? Топорков про себя трижды чертыхнулся, его тренированный мозг принялся вычерчивать те коварные схемы, через которые его вот так подставили. Первое подозрение пало на «О-О». Все-таки просчитался Топорков, обошел его Сербов. «Нет, не тот», – раздраженно ответил бы он Аркадию, хотя и знал, что Сербова так просто со следа не сбить… Да, так могло бы случиться в нашем голографическом мире подобий и мыслящих тростников, вложенных друг в друга. Но так не случилось, а было иначе.
Да, Логинов действительно собрался привести Громаду в офис к Сергеичу. Но при всей увлеченности замыслом он не позабыл ни о Кате, ни о Балашове. Вернувшись из кафе, Володя первым делом подумал о Войтович-младшей. Задумался. Не можешь отговорить от пути – поменяй карту местности… Ему вспомнилась девушка в черном, со змеями. А почему бы нет? Поутру он позвонил своему давнему знакомому, Петровичу. С Петровичем, еще в конце восьмидесятых, он занимался карате. Тогда Петрович был недалек от «Памяти»[123]. Потом, если верить интернету, за спиной Петровича война в Приднестровье, участие в одном из отрядов Терехова в дни московского путча 1993-го, затем долгая жизнь в Тобольске, в опале, так сказать. В Сибири – бизнес, и только бизнес. А после мюнхенской речи[124] и короткой победной войны в Осетии – возвращение в Москву, в политику. С деньгами на партию «Правое право». Логинову не друг, но уже и не противник.
– Петрович, это Володя Логинов на проводе. Зал на улице Фрунзе. Фирменный лоу-кик мастера Коваля. Да, сто лет, сто лет. Но, слава богу, номера телефонов мы меняем реже, чем имена жен, подруг и даже чем председателей центрального банка…
Так, шутками-прибаутками перекинув мостик через годы, обменялись молекулами запаха, по которым оба, старые кусаные псы, восстановили память о взаимном доверии. С доверием – дело стало совсем не простое. Володя-то в восьмидесятые считался «интеллигентом-демократом», а в двухтысячные вообще за границей исчез… Чужачок? Но теперь новое время и новая, главная молекула: Родина в опасности или нет? Крым наш? А Москва? Тоже? Тогда нормально, тогда – свои. Тогда можно вспомнить мастера Коваля и бойцов тех лет. Память объединяет тогда, когда объединяет будущее.
Так, пройдя у Петровича тест «свой-чужой», Логинов перешел к делу:
– У тебя есть знакомые среди наших очень правых парней? Мне бы кто-то из «Цареграда» или «Анны». Знакомая с дочерью из Германии вернулась. Дочь – школьница, здесь на почве любви к незнакомой Родине в «почву» и погрузилась. Боюсь, как бы почва не стала болотом. Переходный возраст плюс СВО и полное неприятие патриотизма среди одноклассников и учителей.
– Есть такая тема. Был бы пацан, я бы помог в православную школу перевестись. Мы курируем, там духа космополитов нет… Ни «ком», ни «космо»… А так, да, тема политическая. Мы в партии обсуждаем, можно ли было начинать войну, находясь на таком болоте. Сначала надо было либо осушить почву, либо бревнами завалить, как Петр Романов, строя Петербург…
– Уже переводили. Не решение. Она уже вся в черном ходит, и мыслишки те еще. Дома не бывает, матери хамит, в школах двойки, драки. И все бы ничего, только мать ее уверяет: Родины в ней еще нет, есть идеал, есть «анти-Германия». Еще шаг-два, еще пара умелых манипуляций с ней, и все перевернется наоборот, бомбу в руки – и все по новой в истории «царской России». Вера Засулич нам нужна сейчас? Вам нужна?
– Не знаю.
– Уверен, что нет. Это война в тылу у самого себя. Единственный способ осушить болото – это очень не быстрая Эс-Вэ-О. Она вообще пока не про Украину, не про Севастополь и не про Донецк. Она – про Москву с Питером. Она – про болото. Как ты без нее высушишь?
– Умно. Вот видно, что сам ты познал круги ада, пожил на Западе. Опасаешься, что девочку ведут?
– Да, хочу разобраться. Не ксендзы ли ее охмуряют. Но, Петрович, тут я разберусь, а пока мне бы ее стажеркой пристроить куда-то типа «Анны». Фотокором бы? С нормальными людьми свести, с работягами, а не с болтунами, делом занять, пока она – пластилин, а не глина.
– Мудёр ты. Был таким и остался. Молодец. Длинный был, а хитрющий в спарринге. Почти как я.
– Почти? Забыл мой лоу-кик по икре?
– А ты мою подсечку с подшагом? Ладно, дело прошлое. Сейчас до кровати бы вечером доползти… По девочке твоей… Я теперь не при делах. В «Анне» мой приятель умер. С «Цареградом» – вообще никак. Но знаешь, что? Асланыча помнишь? Сходи-ка ты к нему на тренировку, с ним перетри. К нему кто только не ходит. И эти и те. Могу ему позвонить, он тебя в список внесет на проходной. Сходи, сходи, заодно там тебе молодые напомнят, кто сейчас самый хитрый. Лоу-кик у него по игре! Забудь! Укус комара твой кик по мерке нынешних. Это убийцы…
– Может, ты подъедешь? Повозимся по-стариковски.
– Нет, сам давай. Я уже давно больше по пиву. Политика – это встречи, встречи, встречи за столом. К тому же в Приднестровье мне осколочек кусочек пятки отхватил.
– Прости, не знал.
– Откуда? Об этом в «Вестях» не сообщали.
– Ясно дело. Звони твоему Асланычу.
Следующим вечером, то бишь вечером того дня, когда передача с Громадой не попала в эфир, Логинов ждал у калитки, которая вела к особняку на Верхней Радищевской улице. Он подъехал туда заблаговременно, по хорошей апрельской погоде прошелся от метро, мимо театра «На Таганке», где, если судить по афишам, до сих пор питались памятью Высоцкого, перекусил в вегетарианском «Джаганнате». Там он не только заморил червячка, но изучил особый биологический вид молодого человека, там обитающего. Это не тот офисный планктон, который до войны облюбовал «Кофекайфии», а потом оттуда исчез, переместился в другие ареалы. Здешний обитатель, похоже, и не думал бежать из России через Верхние Ларсы по той причине, что пребывал в особенном облаке, сквозь которое войны не было ни видно, ни слышно. Логинов вслушался в звуки, ими произносимые, – речью он эти звуки назвать бы не решился, хотя они отдаленно напоминали слова иностранной, англоязычной речи – вслушался с мыслью, понял бы создания этого вида его Мирвайс? Скорее всего,
