их бы он понял, и это настораживает отца… Поев, Логинов двинулся дальше по улице, плавно стекающей к Яузе. Дума о сыне его не оставила. Что у того на уме? Мирвайс смышлен, уважителен, прилежен, честолюбив. И – захлопнут, как сейф. Ключ от замка – не у отца. У узбечки? Или не так? Ключ у самого Мирвайса, но весь сейф – не прикручен к русской крепостной стене ни одним шурупом, и его целиком утаскивает в руках чуждая (да, не чужая, а чуждая, вот что заботит) сущность. Улица Верхняя Радищевская, улица горбоносой и плосколобой Москвы, текучее слово «Яуза» – это дом Логинова. Но где дом Мирвайса? Где очаг? Нигде? Поэтому он так подчеркнуто послушен и уважителен? Завтра он обьявит о женитьбе и отчалит куда-нибудь в Самарканд, в Стамбул или в Лондон. Да, в Лондон. Там у узбечки обосновался кто-то из братьев. Логинов знает, что у него нет ответа на тот вопрос, который сын никогда не задавал или пока так и не задал ему: «Отец, почему мы именно здесь?» Что ответить? Сам Логинов может честно сказать себе, почему он вернулся? Да, он может по полочкам разложить члены многочленного ответа. Пожалуй, нижнюю полочку он отводит ненавистной парижской подземке. Раз за разом она воскрешала воспоминание о московском метро. Воспоминание едкое, как дым от горки осенних листьев, горящих вблизи от тебя. Нет, это как сельпо после Елисеевского. Еще полочка – ненавистный лживый телевизор. Ложь подается с такими приправами, она вращается на шесте с такой скоростью, что начинает кружиться голова, ехать крыша, сам теряешь почву под ногами, и тошнит от беспомощности и желания самому отказаться от веры в само наличие правды. Третий ярус – это парижане. Элита… Лживые скупердяи, решившие про себя, что они – пуп земли. Шавки, назвавшие себя патрицианскими догами и торгующие на вес собственным дерьмом… А четвертый ярус – решающий. Уже после 2008-го стало ему, русскому, тяжко, а вскоре – невыносимо. Что-то произошло с памятью тамошней стаи, парижской, французской. Что-то разом, коллективное случилось в сознании, и вспомнилась ненависть к русскому, унизившему их наполеоновское величие. Вспомнились стае русские гусары в Париже, и из каждой подворотни стало Володе слышно шипение и рычание в спину. Школьный учитель Мирвайса по истории, усатый француз, выпускник чего-то там «солидного», парижского, лично Логинову сказал так: «Величие забывается долго, но уязвленное величие – никогда». Это когда отец пришел разбираться, за что сыну, отличнику, влепили «двойку» за ответ про Наполеоновские войны. Возможно, это только ему, Логинову, слышно стало шипение и рычание, это только его спина все время была напряжена в ожидании, когда и зубами вцепятся, а слух – избирателен? Это дела не меняет. Это же его спина, его жизнь… Нет, увольте, Логинов знает, от чего уехал. И знает, куда вернулся и зачем… Однако, Мирвайс… Это тоже его, Логинова, жизнь, и это пятая полка, антресоль. Это геи, заполнившие хорошие колледжи, и Африка, проглотившая улицы и школы для простых. Жить сыну, как в желудке у Циклопа? Или как в Риме времен распада и падения нравов? Сын хочет учиться. В школе он щелкал задачки по математике, как семечки. Он знает себе цену. И он воспитан, он благороден. Он чистоплотен, наконец! Куда было отправить Мирвайса учиться? Отец решил – в Россию. В Москву. При всех ее изъянах там еще осталось место чистоплотности и благородству. Там снова есть угрозы, там не кончилась история, там ломаются копья, а, значит, есть ради чего и чему учиться и – становиться. Неужели он тут ошибся? Он, прагматик Логинов, идеализировал, вернее, в отдалении создал свою Москву? Нет, вот же она, эта Москва, горбоносая и плосколобая, вот слово – Яуза… И вот здесь-то проляжет трещина между ним и сыном. Такова объективка, господин Логинов. Даже безошибочный выбор все равно приведет к собственному отрицанию. А может быть, и прежде приведет, нежели выбор ошибочный. Чем не новая лемма Логинова о движениях в искривленных пространствах?
У ограды собирались люди. Это были мужчины, кто совсем молодой, а кто постарше. Кто с портфелем, а кто – со спортивной сумой. Кто – русские, а кто – не русские. Кавказ, Бурятия. Или Тува? Киргизия? Крепкие шеи, короткие стрижки, собранные взгляды, сомкнутые губы. Люди здоровались друг с другом особенным образом, касаясь друг друга наискось плечами. Они поглядывали на Логинова, он держался стороной. Наконец, один оторвался от группы:
– Вы к Асланычу?
Логинов кивнул. «Да, от Петровича».
– Андрей.
– Володя.
– Асланыч задержится. Без него начнем разминочку.
– Я посмотреть и поговорить. С ним. Я без формы.
– Ничего. Мы тоже не в мундирах. Сидеть – скучать. Повозимся потихоньку. По тебе видно, что не первоход. Так, Володя? Идем?
– Идем, Андрей.
Логинов давно подметил закономерность, согласно которой события не происходят последовательно и равномерно, а собираются в струи или в бензольные кольца, в цепочки, они ищут друг друга выемками и шипами, чтобы пришвартоваться друг к дружке. И, зайдя вслед за Андреем в зал, вдохнув родной воздух потных боксерских лап и матов, его сердечко екнуло – что-то будет, что-то с ним случится. Пол холодом куснул голые ступни. В зале не топили.
– Да, экономим. Экономим. Асланыч – бессребреник. Старается для своих. А все, что собираем – шлем «туда», пока государство… просыпается. Андрей зашел первым, и как он догадался про ступни, бог ведает. Сам он был обут в легкие кроссовки. «Как в Афгане», – подумалось Володе. Сам он испытал волнение и радость. Жаль, конечно, что джинсы тесные.
– Погреемся в деле. Давайте потихоньку с захватами поработаем, в стоечке. Только совсем легонечко, нежно. А там Асланыч подойдет.
Когда в зале появился тот человек, в котором Володя безошибочно признал мастера, с него самого уже сошел третий пот, майка была разорвана, джинсы, от пота же, мокры до бедер.
Да, Логинов краем глаза признал Асланыча. Кто еще появится в зале с сигареткой под усами? Ус над губой рыжий, прокуренный насквозь. Но и мастер первым делом бросил из-под прищура взгляд на незнакомца, чей рост и осанка обещали интересные минуты. Заметив, что новичок его выделил, Асланыч издалека дал совет: «Локоть помягче выводите наверх и подсядьте на противоходе. Вот! Вот!»
– Асланыч, не подсказывай. Этот Владимир и так не подарок, – рассмеялся Андрей натужно и выпустил Логинова из захвата.
– Видно, что не ботаник. От Петровича?
Логинов поклонился Андрею и направился к мастеру, на ходу поправляя штаны и майку. В этот миг в двери возник еще один опаздавший,
