Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков
Через день после встречи у азиатов Игорь обнаружил в своей почте приглашение. Его звали на писательскую конференцию в Белград. Это не стало для него неожиданностью. Следуя совету Клагевитца, писатель разместил у себя на фейсбуке сообщение о своем участии. Взяв билет из Берлина на Белград и обратно, он принялся за сборы и в срок, по прошествии недели, ранним утром вызвал такси и – на вокзал. С собой у него был увесистый чемодан и рюкзак. В Берлине Балашов остановился на сутки, где навестил известного русского остеопата Токарева. Тот долго колдовал над писательским позвоночником, а денег отчего-то не взял. Вернее, взял оплату книгой. Наконец, Балашов вернулся в дешевый отель на Кайзердамме, где и провел вечер. У Кальтенберга и у Кайи он не объявился. Не позвонил, но написал в фейсбуке – «Возвращаюсь в писатели. Пригласили в Белград».
– Не нравится мне Балашов, мы с ним ошиблись. Не наш он человек. А что, если с ним свяжутся русские, или он сам оттуда махнет в Россию? – снова принялась капать на мозги шефу строгая сухая и бдительная прибалтийка после того, как прочла балашовский пост. Кальтенберг остался ей признателен хотя бы за «мы ошиблись». Он осознал, что ошибка – его. Это он польстился на манок величия в веках. Не на ту лошадку он сделал ставку, Балашов сильно подвел его. Но это не повод снять его с пробега. После Бучи процесс, как говорится, пошел и без него. Шестеренки завертелись, и никакому Балашову их не остановить и даже не задержать. Переговоры в Стамбуле сорваны. Русское протестное сообщество возмущено, Россия расколота, как давно не была, и последний русофил на Западе, наконец, осознал необходимость проведения нового Нюрнберга, теперь над Кремлем… Другое обеспокоило Кальтенберга. То, чем он не стал делиться с Кайей. Человек в Берлине, который с Кальтенбергом проводит консультации от лица германского МИДа, на последней встрече сам упомянул фамилию Балашова. Он намекнул, что у немецкой разведки снова обнаружился собственный интерес к писателю. Павел спросил, зачем разведчикам прозаик. В ответ человек пожал плечами: «Я думал, вы мне это объясните». Нет, Кальтенберг не мог этого объяснить. Но когда Кайа предложила последить за отщепенцем в Сербии и, если что, помешать его вылету в Россию – это не обойдется дорого, и сделать не сложно, – он отказался. Умный предусмотрительный бизнесмен решил, что дебит от этого может быть меньший, чем кредит от вреда, который ненароком можно нанести немецкой разведке.
Другое дело – Яго. Тот после конференции заимел огромный зуб, целый бивень на Балашова. И со временем обратился к Кальтенбергу с вопросом, контролирует ли олигарх своего писаку. «Отвечаешь? Смотри. В нем русский дух, как чеснок. Не вытравить». И тогда Дмитрий умыл руки. Нет, Балашов не его игрок. Его ему подкинули немцы. Так что если писатель мешает Яго и его организации, – это его головня, и ему карты в руки… А когда стало известно о поездке в Сербию, он сам связался с Яго и дал эту наводочку. Для очистки совести, впрочем, он напомнил про немцев… Хотя знал, что, пусть логово Яго здесь, в Берлине, но его могущественные друзья находятся далеко отсюда, и на немцев им, в общем-то, плевать. В этом Кальтенберг оказался прав. Яго немедленно направил своих хлопцев в Белграде «простежувати» за Балашовым и, если что, не дать мерзотнику улизнуть. Сердитые хлопцы взяли след, но… Балашова в Белграде не обнаружили…
В ночь Игорь выехал из Берлина в сторону Польши и уже к обеду оказался на русской земле, на КПП «Мелехово», а там и в Калининграде. Подивился ценам в аэропорту Храброво, скрепя сердце, взял билет и к следующей ночи уже был в Москве. До того мига как машина S7 не набрала ход, он не вполне принадлежал себе, а как зомби выполнял инструкции, полученные от Клагевитца. Но стоило колесам шасси оторваться от взлетной полосы, как действие гипноза исчерпалось. И тогда все прошедшие недели поплыли перед его мысленным взглядом, и не чредой последовательных событий, а разом, одним явлением целой жизни. Когда-то Логинов описал сущность человека интегралом, взятым по контуру жизненного пути вокруг его особой точки. Полет длился около двух часов, машина облетала запретные земли Европы. В иллюминатор хорошо видно полосы ночи, разделяющей свои наряды на черный и фиолетовый. Под ночью угадывалось море гладкой воды. За водой никогда не скучно наблюдать. За собой в особой точке жизненного пути – тоже?
Во Внукове Балашов дождался чемодана, поначалу перепутав его и едва не унеся с собой чужой багаж, а когда вышел из зоны контроля, то уселся на чемодан в некоторой растерянности. Оказалось, что он так и не решил, куда ему ехать и что делать. После разговора с Клагевитцем, состоявшегося в окружении львов, драконов и змей, он ни разу не озаботился этим и ни разу не испугался, что останется на улице. Одна забота тогда захватила, пленила его – как благополучно выбраться из Германии и донести до Родины тот куст соображений, которым нагрузил его немец. Нагрузил или доверил? Со слов немца вышло, что Балашову грозит беда, которую ему готовят русские заговорщики за отступничество от дела Кальтенберга. Но спаситель узнал об этом от добрых друзей из соответствующих служб и поспешил на помощь. Он специально ради этого вернулся из Афганистана. Однако спасение – не безвозмездное. Балашову надлежит вникнуть, осознать то, что происходит, и быть готовым нечто предотвратить. Это не шиза, это судьба и это миссия. Миссия – для избранных… Игорь вспоминал тот разговор в Дойце. Слово за словом. И лицо, изменившееся, безбородое, оставшееся беззащитным лицо немца, его белокожий подбородок. Честные глаза, в которых – забота и сочувствие. Да, именно безбородое – беззащитное. Игорь поверил. Он не считал себя наивным и неопытным, он прошел школу мироновщины, но то, что ему рассказал Клагевитц, не входило в противоречие, а напротив, дополнило то, что он видел и слышал в Берлине.
