Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков
– Ты хорошо знаешь людей Востока, у тебя есть агентура среди исламистов. Раньше или позже без них не обойдутся. К тому же тебя не за что держать, ты бездетный, бессемейный. И даже от любимого пива готов отказаться ради прихоти малознакомого человека… Подумай, но недолго. Мы можем втянуться в войну с русскими со дня на день. Я не могу сообщить тебе большего, но некоторые наши союзники все делают для того, чтобы мы вышли в ней крайними. О том, как этого желают в Киеве, я даже не говорю.
Лоб Клагевитца замыслился. Уклониться легче легкого. Но не это ли – трусость? Не он ли обязался служить Германии, и не он ли сам обнаружил скрытую угрозу? Он по сути, по самой сути уже дозрел до того, чтобы согласиться со многим из того, что высказал коллега Людвиг. И огромный востоковед в штатском принял решение:
– Я подумаю. И я услышал тебя и вас. Вы можете ко мне обратиться. Но и ты сделай мне одно одолжение. Узнай побольше, что там сейчас с писателем Балашовым, как у него с Кальтенбергом…
Клагевитцу пришло на ум, что при определенных условиях и вне зависимости от того, провокатор Людвиг или нет, он без ущерба для себя мог бы использовать писателя не только в своих, так сказать, служебно-личных целях, как «понимателя Смертника», но и для прокладки в отношениях с «ними», в качестве своего канала связи с русскими… Писателей в России часто слушают более внимательно, нежели политиков. А подтолкнуть одинокого Балашова, Балашова-Пустынника, которому, похоже, Германия опостылела, к возвращению домой большого труда не составит…
Теперь уже коллега Людвиг, коротко всмотревшись в лицо Клагевитца, согласился.
Только на четвертый день забастовщики на железной дороге возобновили работу. Но Клагевитц и тогда не сразу сорвался в Гамбург. Он еще раз встретился с коллегой Людвигом. Встреча прошла в японском садике, неподалеку от комплекса музеев. Мостик привел двоих мужчин на безлюдный крохотный островок. Прозрачная вода журчала, играла на камушках, пьянила коралловым духом сакура. Крупные красные рыбины нет-нет, а поднимались к самой поверхности, чтобы послушать, о чем разговор. Они шевелили губами, советуя быть потише.
Пива в тот день не пили, а после недолгой встречи разошлись каждый по своим делам. Попрощались так: сперва коснулись друг друга сжатыми кулаками, держась на расстоянии двух вытянутых рук, как было предписано коллегам во время недавнего карантина, а затем – сблизившись, сцепив ладони и сомкнув локти, как бы назло некоему предписанию, по-заговорщически…
Клагевитц вернулся в гостиницу, откуда позвонил Балашову. Тот признался, что твердо наметил отъезд. «Тогда надо срочно повидаться», – сказал Христоф тоном, не предполагающим возможности отказа. После этого он отправился на вокзал, первым протиснулся в вагон электрички, немилосердно сдвинув локтями клику шумных темнокожих нахалов, уселся в кресло и поехал в Кельн. Там он вышел не на центральном вокзале, а раньше, в Дойце. В Дойце он назначил писателю встречу в лавке, торгующей азиатскими декоративными изделиями. Шестеро юношей тоже вышли из вагона и проследовали за ним. Клагевитцу вспомнился рассказ об учителе, ослепленном гением Гаусса. Не дойдя до подземного перехода, где стена у входа исписана граффити «Антифа», а в тоннеле днем темно, как в кабульском притоне, немец резко развернулся и направился навстречу клике. Оказавшись в пяти метрах от парней, он на пушту и на немецком предложил им идти с миром своей дорогой. В подтверждение собственного доброго намерения он извлек из огромного кармана телескопическую дубинку и с резким щелчком раскрыл ее на полную длину, а затем свистанул ею разок по воздуху. Такое действие произвело впечатление, но немец все-таки постоял пару минут, наблюдая, как клика удаляется. Когда те исчезли из вида, он продолжил путь твердым шагом человека, убежденного в своей правоте. В азиатском магазине он появился минута в минуту. Балашов уже был там. Магазин был похож на музей. За осмотром необычных изделий мебели и интерьера, размещенных в многочисленных небольших отсеках, отделенных друг от друга ширмами из бамбука и из бумаги, в окружении красных и золотых листьев, драконов и змей, гости провели больше двух часов. Время от времени они подходили к продавщице-малазийке и просили рассказать о том или другом предмете. Наконец, оба покинули магазин, оставив о себе приятное впечатление, хотя и не купив ничего.
Выйдя наружу, на свежий воздух, который еще доносил от дверей острый запах сандала Востока, Клагевитц спросил у своего спутника, верит ли он по-прежнему в торжество добра над злом, и в то, что не зря пришел в сей мир? Игорь, который и так выглядел крохой рядом с немцем, скомкался совсем. Он вопрошающе заглянул в небо:
– А я разве так верил?
Христоф ободряюще потрепал его по плечу и напомнил, как двадцать лет назад, здесь же, в Кельне, неподалеку от этого места, писатель выступал перед публикой и утверждал, что его любовь не может оказаться счастливой, зато когда-нибудь добро одолеет зло.
– Не помню, чтобы я верил в победу добра. Не помню… Но откуда? Да, вы тогда, в Бонне, в порту, намекнули, что знаете обо мне от тех иудеев, нет, от тех афганцев, от смертников… Неужели они запомнили это?
– Послушайте, господин Балашов, там был и мой другой знакомый. У него отличная память на лирику. Но это не важно. Я надеюсь, в России к вам вернется эта вера, господин Балашов. Мы же с вами должны спасти мир…
С этими словами Клагевитц мощной рукой прихватил Балашова за локоть, побудил к движению, довел так до остановки, дождался, когда трамвай увезет его в сторону левого берега, а сам вернулся на вокзал в Дойце. В ожидании поезда большой немец выдул три бутылки пива, поболтал с киоскером-турком. «Ну что, когда будет ядерная война? Ударят русские, если их зажмут в красном углу?» Турок задавал вопросы и сам на них отвечал, не очень-то обращая внимания на доводы немца. «Вы сначала загони́те Путина в угол. На карту надо глядеть, прежде чем лезть на Восток. В школе надо учить географию, чтобы потом не краснеть за всяких Бербок. У нас в Турции такую Бербок дальше уборщицы
