Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков
Игоря из нирваны на российскую, московскую землю вернул полицейский. Молодой человек поинтересовался, чего дожидается пассажир, прибывший в столицу, но не спешащий туда. На страже порядка был ладный мундир, сам он – вежлив, трезв и уверен в себе. В руке – рация. Услышав, что пассажир вернулся на родину, где давно не был, полицейский попросил паспорт и без нажима уточнил, знает ли репатриант, где нынче бросит кости? «Конечно», – легко соврал Игорь и неожиданно назвал имя известного журналиста и старого приятеля Паши Кеглера. Молодой человек улыбнулся, взял под козырек: «Добро пожаловать в Россию. Поезжайте к Кеглеру. А такси возьмите по Яндексу, выйдет бюджетней». «Что такое взять по „Яндексу“?» – смутился Игорь. Полицейский вздохнул и повел гостя столицы в ларек «Мегафона». Обретя там связь, Балашов действительно набрал номер Кеглера. Тот бодрствовал.
– Отменно! Приезжай, я как раз один, – отозвался Паша так, словно гость к нему ехал не из Германии, а из Мытищ или Балашихи.
Желтый «фольксваген» повез Игоря в недра большого города. По пути пассажир искал признаки войны, воюющего народа – и не находил. Улицы, дома, звуки, доносящиеся до салона машины, когда она замирала на светофорах, песни из радиоприемника, яркий, транжирный свет фонарей – все это было мирным, щедрым, даже чрезмерным… и незнакомым. Москва, которую он себе рисовал карандашом памяти, с каждой минутой пути отставала и отставала от нынешней, настоящей. Так лодка, колышащаяся возле берега, отстает от корабля, ушедшего из порта в большое плаванье.
Яго пребывает в здоровом возбуждении, то есть в возбуждении того рода, которое прибавляет уверенности, а не отнимает силы. Спортивное возбуждение. Арийское… После Бучи дело пошло. Покатилось под гору. Формула принципа, которого придерживается Яго, проста. Это, как говорят немцы, фаустрегель. Если дело идет, оно должно бежать, если бежит – то лететь, если летит – то ему надо придать качество гиперзвука…
Тем паче украинца взбесило исчезновение Балашова. Другой его принцип – не пренебрегать мелочами и не оставлять без мести любое сопротивление. А Балашов – не мелочь, и это Яго стало ясно, как только они встретились взглядами, глаз в глаза. «Кальтенберг или устал, или схитрил и играет в одну игру с осторожными, трусливыми немцами. Но с „Димоном“ (так Яго прозвал Кальтенберга) расчет наступит позже, когда наступит час для „второй стадии“ операции. А с Балашовым можно не церемониться и не откладывать месть в долгий ящик. Он – фигурка не политическая, а метафизичеки вредная, русской гнилью прогнившая на корню, как старый зуб мудрости. Зуб мудрости мешает и требует удаления». Яго продекламировал такой текст перед зеркалом, верный еще одному принципу, который стал привычкой, въелся в нутро, – проговаривать собственные перлы как бы для публики, для большой публики – зала или стадиона, – отпечатывать их на лбах тысяч слушателей и зрителей. Губы приучены артикулировать ударные слоги и окончания фраз, как положено истинному оратору. В подвале особняка без вывески, где разбит один из офисов «Глобаль Тор» – полумрак, освещение скромное, но это по душе Яго. Его необычное лицо в таком свете приобретает сатанинскую значительность, превращая невидящий глаз во всевидящее око.
Узнав, что Балашов не появился в Белграде, Яго сразу сообразил, в чем дело. Раскинув мозгами, он поручил своему помощнику Карлу узнать на польской и на эстонской границах, не появлялся ли там этот субъект. Когда украинец убедился в том, что Балашов ускользнул в Россию, в Калининград, то не пожалел времени и сам, лично, перелопатил все, что он сумел разыскать о Балашове, и снова в который раз нашел повод похвалить себя за проницательность. «Я не ошибся. Охранитель Пушкина являет собой свидетельство того, что немецкая разведка, с Кальтенбергом или без него, ведет дела с русской разведкой, и плевать ей на войну. Скорее всего с ГРУ… Каким-то образом это связано с Афганистаном и со Смертником. Вот она, метафизика, в действии – охранитель Пушкина, сладенький наш русачок, по уши влез в мою войну». Яго убежден, что его необычайная проницательность, его многократно проверенная способность выявлять суть врага задолго до того, как она успеет проявиться, – это проявление его связи с оккультными силами… А вот еще одно подтверждение – среди всего массива сведений о Балашове, которые он затребовал, одно оказалось особенно «дальнобойным». Оно пришло от молодого компьютерного монстра, которого хитрые друзья Яго из штаба Смоленса определили в Кабул, в самый центр информационного Вавилона, и, следуя стратегии Яго, объединили со Смертником. Согласно сообщению из Кабула, напарник компьютерного монстра, известный боевик Зии Хана Назари, лично знает Балашова, он встречался с этим мерзотником в Кельне… Балашова этот замечательный мужчина винит в том, что ничтожный комарик сумел смутить дух достойного воина и помешать осуществлению великого замысла. Так он достоин быть сваренным в смоле, этот каштанчик Балашов… В сообщении Чеченца Яго также видит подтверждение собственной гениальности – человек, обладающий даром провидения, вычеркивает случайности из объяснений сущего… Главное – следить за сущностями. Если «комарику Балашову» оказалось по силам высосать крови у Смертника, то кто он, как не посланец той самой сущности, которая будет противиться его, Яго, замыслу?
И тогда вступает в силу еще один принцип Яго. Он заключен в названии «Глобаль Тор» – для украинства нет границ на земле. А, значит, никакой веры в добро и в добрые намерения. Вера – исключительно в собственную силу, в силу без границ. Одна из множества рук силы – сила мести. Яго представляет себе такую картину: Балашов гибнет под памятником Пушкину, который установлен в центре Москвы. На макушке Пушкина – голубь, Яго помнит птицу, ему приходило в голову, когда он бывал в Москве, что голубь – тоже изваян, что он забронзовел. Балашов стоит перед Пушкиным, шеепреклоненный, и тут столп накреняется и рушится. Лучше всего, символичнее – как бы сам собой, без взрыва или троса, который стянет его с пьедестала… Яго глухо смеется, глядя на тусклое отражение в зеркале. Он смеется не над Балашовым. И не над Пушкиным, чья курчавая голова увенчана голубем. Смеется он… над Смоленсом. Самоуверенный американец считает, что он в украинском деле – великий кормчий и может лепить новый мир руками
