Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков
– Думаю, что русские в той войне не позволили нас извести как… (Людвиг искал подходящее слово, чтобы не произнести «нация») … как немцев. Любить их не обязательно, но забыть это – это забыть себя. Как ты на это смотришь? Говорят, афганцы русских почему-то добрыми словами сейчас вспоминают? Так?
Клагевитц кивнул:
– Ты откровенен со мной. Если бы не такая откровенность, я бы решил, что это подстава. Или все-таки подстава?
Христоф рассмеялся нехорошим смехом и подступил к коллеге совсем близко. Тот не отступил.
– Клагевитц, времени нет на подходцы. Хочешь – уходи, слейся. Хочешь – кинь начальникам докладную. Хотя лично тебе это мало что обещает. Меня отправят в архив, а тебя – к казахам с киргизами, следить, чтобы не нарушали американские санкции. А когда ты вернешься оттуда, то этой страны уже не будет. Но ты мало чем рискуешь, у тебя ведь еще нет детей. А у меня – двое. Два немца.
– А она еще есть? – твердо и жестко, пусть совсем тихо, спросил Клагевитц, склонившись над коллегой Людвигом.
– Она еще может быть. Стать. Если мы не потеряем веру в собственные силы и в собственные мозги. И в Бога.
– В каких единицах выражается вера? Силы – это армия и экономика. Это математика. Это количество танков, ракет и солдат. Это цена и объемы газа и нефти, это зарплаты и запасы лития с медью. Это расчет, через сколько лет «бионемцев» станет ничтожно мало в сравнении с инородцами. Это соотношения и крепость валют. А вера? Как посчитать меру принятия добра и принятия зла?
Вот тогда коллега Людвиг отодвинулся от Клагевитца и тогда Христоф услышал неожиданные слова:
– Твой учитель Юнге кое-что понимал в такой валюте, как вера. Я тоже у него учился. А еще у него училась журналистка Ута Гайст. Она чуть помоложе нас с тобой. Она была замужем за неким специалистом по Востоку, за журналистом Логиновым. Это имя тебе должно быть известно. Он жил в Кельне, он работал на «РГ» и каким-то боком участвовал в операции русских по поиску террористов Назари, которые заехали к нам. Он отметился в Афганистане как скандальный журналист, а потом исчез. И он же водил дружбу с писателем Балашовым, который писал про Афганистан и которым ты интересовался. Балашов, как тебе известно, теперь водится с русскими заговорщиками и с «украми». А Логинов вернулся в Москву, это точно. Его там видели. А Ута Гайст только что побывала в Буче.
– И что? Ты хочешь сказать, что вера – это принятие гипотезы о всеобщей связи явлений?
– Можно и так сказать. Насколько нам известно, сразу после Бучи Гайст уволилась. И созванивалась с Балашовым. Значит, есть еще вера в правду. А правда и есть вера. Нас ведут на убой, это правда. Мы еще можем этому помешать. Это вера.
– Не вера, а мера.
– Пусть так. Услышь меня. Мы не какие-нибудь дубари-рейхсбюргеры. Мы – умные верующие ребята. Мы хотим сидеть за столом, а не при столе. Мы не станем рушить систему. Мы будем стараться ей помешать совершить необратимое. Мы не Штауффенберги, мы – Розенберги[119], и нам не претит такое сравнение с евреями.
– Так может быть, это практическое осуществление русского тезиса о том, что логика нашего мировоззренческого основания конечна, и оканчивается сейчас, когда наша вселенная, наша цивилизация попыталась выйти за свои пределы и навязать другим путь собственного смыслополагания? (Христоф не преминул съехидничать, вспомнил про аподиктический силлогизм из статьи немецкого профессора.) И нечего тогда трепыхаться?
Коллега Людвиг задумался, прежде чем возразить:
– Все-таки школа Юнге – это отменная школа. Но я тоже ее прошел и укажу тебе на совпадение наших логик. Мы и намерены вернуть нас в собственные границы до катастрофы?
– Но при чем тут русские? – слукавил Клагевитц.
– Русские не способны к распространию собственной логики смыслополаганий, если использовать твой словарь, однако их несомненная ценность для нас в другом – они как холодильник в жару, они воспринимают и сохраняют чужие логики как свои собственные. Они многовалентны, и, благодаря этому, они – не хищники. Русские – еще не цивилизация, а круг, или, как тебе ближе, стан очагов других цивилизаций. Наша гибель наступит тогда, когда они станут «собой». Тогда нам негде будет брать «себя», чтобы вернуть «себя» и избежать катастрофы. Поэтому мы не состоим в секте идолопоклонников, которые поклоняются «русскому». Мы – за Германию. Я понятно определил категории?
– Да, вполне понятно мне, как жителю Востока. Только она какая-то не немецкая, а русская, эта мысль. Вот эта русская вселенскость здесь, этот их Достоевский… Разве нет?
– Школа Юнге – хорошая школа, но тогда уже дифференцируем до конца. Мысль моя – как раз немецкая, потому что она – именно чистая мысль. И Достоевский тут ни при чем. Достоевский – он наш герой, он как раз немец. В том-то и дело. Но это – сложно.
– Ничего, разберусь. Объясни. Это же твоя обязательная программа, а для меня – факультатив.
– Как скажешь. По-русски видит Пушкин. Читал такого? Нет? Конечно, у нас если о русском, то Достоевский… А он пишет как раз по-немецки, он измышляет мысли о том, как мыслит русский, разделенный на части. Он мыслит моделями, а не разными сторонами цельного… Про проклятый русский вопрос о счастье вселенском и слезе невинного мальчика весь мир знает, а это формула. От формы. «…нельзя молиться за царя Ирода – Богородица не велит» (А. Пушкин. Борис Годунов) – это содержание. Sinneszusammenhalt[120]. От слова «удерживать целое». А это – Пушкин.
Поскольку от таких слов лоб Клагевитца замыслился, коллега из «русского отдела» пояснил:
– Достоевский – это как Хафиз, переведенный Пургшталем и окисленный Гете. Ловишь суть?
– Да, суть поймал – мы склонны видеть в русском немецкое, переведенное на русский. А русского устроит Хафиз как Хафиз и Гете как Гете. Но зачем вам я, который Пушкина не читал и в этом русском так же мало понимает, как пуштун в свинине? Мое поле деятельности очень далеко и от литературных дискуссий, и от Украины, – опять состорожничал Христоф, хотя сообразил, куда клонит Людвиг – к Балашову с Логиновым. Или его все-таки прощупывает через коллегу собственная безопасность, прознавшая про встречу с Балашовым?
