Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков

также, как полагал немец, всех мыслимых и немыслимых разведок. Ему трудно было поверить, что парень, пересидевший и Карзая, и Гани, и приход талибов в этом пропахшем бараньем жиром духане, был верен только друзьям из так называемого «Пуллаха». Тем паче, что его двоюродного дядю-наркоторговца несколько раз арестовывали англичане, и вот дядя снова здесь, в администрации провинции отвечает за дороги. Хлебная должность… Итак, Клагевитц сознательно пошел на встречу здесь, у этого парня, исходя из того, что факт беседы в любом случае вскоре окажется известен коллегам из конкурирующих «фирм». А киргиз нервничал. Это проявилось в том, что чай он отхлебывал большими глотками и то и дело, после каждого глотка, озирался через плечо.

– Замерз? – подцепил его немец и предложил, не тратя времени, приступить к деловому разговору. Киргиз зло зыркнул на чайханщика, который сразу исчез за занавеской, и, отставив пиалу, заговорил о деле. А дело – в деньгах. Задача, которую перед ним поставил немец, по сути не сложна, только плати. Спутники немца хотят предложить кабульскому правительству проект дороги в Бадахшане? Отлично. Есть человек в Кундузе, который близок к самому эмиру, и он готов организовать для немцев подход к нему в Кандагаре. Но можно избежать дороги в Кандагар, потому что сам этот человек охотно предоставит немцам свои услуги в Кабуле и организует им встречу хоть с муллой Якубом, хоть с муллой Барадаром[113].

Киргиз замолчал, но после отрицательного жеста собеседника продолжил:

– Согласие эмира обойдется гораздо дороже.

– На сколько? Например, с Саваджем?

– Очень дороже.

Клагевитц попытался выпытать цифру, но ничего не добился. Тогда он спросил, когда будет организована встреча с талибским эмиром, с Хайбатуллой. Киргиз в ответ напомнил, как на днях эмир отказал в приеме даже катарскому принцу. Круглое потное лицо приняло выражение великой важности. О Савадже он будто позабыл.

– Когда? – Клагевитц добавил стали в голос. Сталь была лишней – киргиз замешкался, и немцу стало ясно, что никакой договоренности с человеком в Кундузе о деле пока у него нет, а есть базар. Киргиз ждет, когда ему лично за посредничество немцам он предложит деньги. Сумму или процент. Базар. Русский писатель считает, что предназначение Смертника – не допустить базара в храм и предохранить вечную жизнь души от выпаривания правами и свободами. Так понял Клагевитц этого идеалиста, почитав его тексты… Если бы знал писатель, с каким заданием сам Клагевитц прибыл в Кундуз! Да что писатель! Если бы сам Клагевитц еще год назад представлял бы себе, что его отправят выпрашивать и покупать смертников у талибов! У Саваджа! А если бы знал, то что, уволился бы? Ушел бы в монастырь? Нет. Вера в сохранность храма Божьего пошатнулась в Христофе после трагедии на море, после гибели брата. Зачем Бог вот таким образом забрал брата? Но, оказавшись в Афганистане и ежеминутно наблюдая за собой, он именно здесь обратил внимание на парадокс веры – веря, нельзя желать верить, а поколебавши веру, желаешь ее обрести… Отец ему привил убеждение с ранней юности, что вера – это цельность, прочность дома, который обладает прочным, непоколебимым фундаментом, а этажи и лестницы, которые дом делают домом, – это быт, мораль и промысел. Фундамент дал трещину. Здесь же, где все поставлено с ног на голову, с фундамента на крышу, никакого фундамента и нет, нет никакой морали, но все во что-то важное даже не верят, а убеждены, до упертости убеждены. Парадоксы – чем больше они разобщены, тем сильнее они объединены. Разобщены «бытом», а объединены – он до сих пор не понимает, чем. А идеалист Балашов, казалось бы, как раз понимает. Великая всемирная роль русской литературы… Так когда-то на семинаре описал значение Толстого и Достоевского профессор славистики в Кельнском университете.

У смертника граница предательства прочерчена не там, где раскинулся нескончаемый базар быта, а выше, на следующем этаже, там, где наметился рыночек духа. И тогда логично прийти к выводу, что и эмир, эта продажная тварь, которая будет брать деньги от тех, кого называет злейшими врагами, – он на самом деле не предает себя. Хуже того, он и выступает защитником храма от предателей, потому что для этого храма они все – в равной мере враги и безбожники. И сам эмир, и Савадж, у которого Клагевитц должен купить боевиков, смертников, и вот этот продажный Бек, и начальники Клагевитца в Бонне и Берлин-Митте[114]. Киргиз, видя, что немец слушает его вполуха и испугавшись, что его собеседник откажется от его услуг, зачастил, перемежая английские слова с киргизскими, – стал рассказывать о страхах эмира Хайбатуллы, о том, что тот боится всех, а больше всего – своих соратников из Кабула, тех, кто составил правительство, коему до́лжно подчиняться его духовной власти. Он говорил до тех пор, пока Клагевитц не прервал его замечанием, из которого следовало, что он и сам неплохо осведомлен о раскладах сил в талибской верхушке.

– Хайбатулла – он ведь из рода Нурзаев, не так ли? И не с его ли двоюродным братом ты задумал обделать наши дела?

Киргиз поперхнулся. Немецкий бакшиш, уже занесенный было в личный бюджет, на глазах уплывает в руки Нурзаев!

– Эмир в Кандагаре очень недоверчив. Особенно в том, что касается Бадахшана, где силу имеют люди Якуба и люди Саваджа. Без серьезной мазы твои спутники к нему и на пушечный выстрел не подойдут. К тому же вокруг эмира сейчас суетятся китайцы. У них деньги… Мы из ООН еще можем к нему найти подход, потому что зерно, гуманитарка идут от нас, но даже нам непросто. Непросто… Хотя дорога в Бадахшане – это дело важное, тут и китайцы возражать не станут. И мулле Якубы мы можем предложить такой добрый, хороший проект.

– Ты же только что сказал, что зайти через твоего человека к эмиру не сложно?

Киргиз изобразил обиду, поднес ладонь к самым векам.

– Как же не сложно? Очень сложно. Но возможно, если спутники из Германии не будут скаредными тугодумами и их не обскачут французы… Хотя эти шустры, но жадны до страсти, они привыкли все брать за копейку.

Клагевитц снова улыбнулся. Суть – это то, что остается неизменяемым в изменчивом. Слова меняются, суть – в том, что останется после утряски и просеивания слов сквозь сито опыта и логики.

– А как поживают мои строители, Бек? Как моя маленькая дорога? Это же теперь ваш, ооновский проект?

Киргиз насупился. При чем тут маленькая строительная контора? Что, Клагевитц вздумал провести аудит? За строителями он не