Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков
Разговор с Утой, ее рассказ вызвали у Игоря душевное смятение особого свойства. Это как одновременно и весна, и осень. Душа – она и есть та палитра, на которой художник время от времени смешивает вёсны и осени, зимы и лета, краски жизненности и тени отмирания… Весеннее оживление охватило все Игорево существо. Безо всякой логической – как в детском конструкторе, где шипы одних деталей подогнаны под выемки других, – совместимости ему многое вокруг него стало ясно. А ясность – это и свежесть прояснения, и предчувствие «многие печали». Ясно – это вот что. То, что вокруг – это небо. Солнце затмила туча лжи. Жизнь отмирает, вернее, отмирает то, чему и кому нужен фотосинтез, свет нужен. А он, Балашов, такое существо, которому необходим свет. Пора бежать. Вот что ясно. И свежо, что ясно, радостно, как по весне сердце само собой радуется обновлению. Ута показала ему, что свет еще есть. Есть свет. Но не здесь. А поэтому с равной ясностью черствой черной корки после стакана самогона проскребла горло боль того, что он, Балашов Игорь Валентинович, очень далек от света. А обет, данный Уте Гайст, – это непосильная ответственность стать снова мудрым и проницательным. Осень…
Или иначе. Ясность весенняя освобождает от Германии. А ясность осенняя освобождает его от обязательства, подписанного у Кальтенберга. От тогдашнего заблуждения. От тяжкой ошибки. Признание ошибки не перечеркивает его прежнего опыта, его неприятия нынешнего русского «крымнаш», русского отступничества от мира, его недоверия к русской власти. Но все это – теперь прошлое, а настоящее – это ясность факта собственной близости ко злу, ко злу абсолютному. Близости, едва не превратившейся в причастность. Черная ложь Бучи. Черный вкус беспросветной и повсеместной смерти – лжесмерти. Яго, Яго… Страшное одноглазое абсолютное зло. Ластик, который в душах стирает границу между существованием и его отсутствием. К абсолютному злу его, Балашова Игоря Валентиновича, русского писателя и человека, задумал приобщить Кальтенберг. Ясность осенняя – конкретна. У Кальтенберга в руках бумага, на которой подпись. Подпись о принадлежности к абсолютному злу. Компромат. Все, как в чужих книгах и фильмах о глупости, коварстве, слабости и предательстве.
Игорю было не с кем посоветоваться. Несколько раз он порывался позвонить именно Логинову, зная, конечно, что обета не нарушит. Но не звонил. Как представит себе, что услышит холодное, металлическое: «А зачем подписывал?», так откладывал телефон в сторонку. Хотя и для того, чтобы позвонить и чтобы отложить, имелась другая причина. То самое подозрение, а, вернее, предположение, что Логинов с Машей там, в Москве, теперь вместе. Подозрение, что они спят вместе, он бы как раз принял в спокойном духе, или, по крайней мере, так ему казалось, что принял бы… Больнее, занозистей предположение – что Маша с Володей связаны, так сказать, экзистенциально, что связаны они друг с другом тоньше и глубже, чем с ним самим. То есть сюжетом судьбы связаны, и сюжет неминуемо должен был их свести, а их с Машей брак – это только препятствие для героев, как и положено в сюжетах. Так и не позвонил он Логинову…
Хорошо бы позвонить Кате. С ней не получится посоветоваться. Вот и не надо. Просто голос услышать… Однако Балашов и Кате не стал звонить. Представил себе, как услышит: «Папа, ты остался со своими немцами? Так и не грузи…»
Игорь Балашов стал перебирать в памяти разных знакомых, к которым мог бы обратиться с просьбой пожить в Москве. Боба Кречинский? Снова «Черный орал?» Или что он сейчас пишет? Нет. Дело же не в квартире, где перебиться пару дней или месяцев. Дело в том, что надо сложить пасьянс из узнанного им и вернуться «в себя». В такого себя, который объединит Балашовых прежнего, творческого, и нынешнего, помудревшего. Объединит в Балашова, снова способного к провидению. Узнано много, есть предчувствие, но он – как в школе, на контрольной по математике. Вроде бы рядом уже путь к решению, а ключа, решающего хода в доказательстве, никак не находится. И в тетрадь соседа не заглянуть за подсказкой. Жизнь оттуда не списать… Вася Кошкин? Раф? Это старики. Может быть, позвонить Рафу, и он поможет собрать пасьянс, как раньше это делал Миронов, пользуясь законами действия «мистических антимарксистских сил», одному ему ведомыми, погружая все окружающее в мироновщину, превращая все окружающее в «мироновщину»? Раф… Нет, Раф холоден. И ему время ордена вернуть не по средствам. Кошкин? Он теплее Рафа, но дальше от мироновщины. К тому же для него теперь Балашов – враг. Хуже – не враг, а предатель. Рафу все равно, он мыслит функционалами, как раньше учил Миронов. А Кошкина не переделать под чистый функционал, он зубами дотянется до того, в ком учует врага и предателя. По крайней мере, такими их запомнил прежний Балашов.
Ах, как было бы здорово, если бы Миронов под бутылочку недорогого «Джеймсона» произвел бы «свертку» и свел бы воедино все символы, новые и вновь прорвавшиеся из прошлого – собака, воющая в Буче, смертник-афганец, сидящий рядышком на детской площадке, где играет крохотная Катя, богатырь-бородач, требующий подвига провидения, мерцающий глаз абсолютного Яго, грозящего черной дырой душе… Всей, всеобщей душе. Но нет Андреича, Миронова нет, и нет наследников его умения создавать мир, который действует по его законам… И охранить свой мир. А заодно и душу, всеобщую русскую душу. Вспомнив Миронова, Игорь снова натолкнулся на Клагевитца. Почему? Андреич с его мироновщиной был хранителем духа ордена под названием «Вымпел». А что, если и Клагевитц – чей-то хранитель, за ним – тоже орден немецкого духа, которому не хватает места или нет пристанища в Германии? Не зря же он столь огромен! И он ищет себе место все в том же мистическом Афганистане? Никаких разумных объяснений такому виде́нию Балашов, конечно, найти не мог, кроме того, что немец огромен.
Игоря от поиска точки опоры оторвал звонок. Если ты не находишь решения, решение находит тебя. О пакте с Кальтенбергом напомнила Кайа. Игорь долго не брал трубку, хотя отдавал себе отчет в том, что разговора не избежать и холодный каток Кальтенберга до него все равно доберется. Собравшись с духом, Балашов принял вызов.
– Долго спите, герр Балашов. Как ваши дела? Ждем Вашего обещанного письма. Нам пора действовать. Вам пора
