Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков

Немец нисколько не удивился вопросу. Он как будто предполагал именно такую реакцию, именно от такого человека. И не торопился ответить.

– Я вас понимаю. Я вас понимаю без упрощения…

– Это возможно?

– Прошлое осталось в прошлом, а в будущее нет ключа, если перешагнуть настоящее. – Бородач глотнул пива и уделил внимание сосиске, после чего та сократилась на треть, а булка – наполовину. Как следует пережевав, он, наконец, предложил свой ответ:

– Историю с польским радио помните? Очень поучительная история. Для Зеленского Буча – подарок судьбы. Для Путина – нокдаун. Ну а как там все случилось на самом деле, знают только герр готт и отдельные лица, к кругу которых мы с вами, по счастью, не относимся. Впрочем, еще существует писательское провидение. А о том, что вы им обладали, я как раз попытался напомнить в самом начале нашей беседы. Я не зря произнес слово «Афганистан». Один ваш знакомый оттуда мне рассказал о вашем даре… И в этом ответ на ваш вопрос. Правда факта нынче отсутствует, есть только правда провидения. Вы вспомните двух афганцев, которых ваше провидение о Смертнике отвратило от их замысла. Вы тогда писали роман и на радио рассказали о нем и о группе смертников. А еще – о чем-то несуществующем, выдуманном вами, но таком важном, что они, услышав и поняв, переменились… Потом вы еще читали отрывки романа перед культурным обществом Кельна, вас там заклеймили, но эти двое были там, они услышали и передумали… Вспомни, Балашов, – по гамбургскому «тыкнул» Клагевитц. И Балашов вспомнил. Понял ли, к чему ведет немец? Нет. Но уловил.

– То есть вы предлагаете мне вернуться в состояние «провидения?» Видения правды без знания факта? Но как? Сами вы что думаете о Буче? Это мы или не мы?

Клагевитц одним махом челюстей прикончил сосиску, одним глотком осушил кружку, а половинку булки завернул в салфетку и положил в карман.

– Вы знаете, что такое «халвес хан»?[108]

– Нет.

– Как же вы жили в Кельне и не знали? Было очень голодно после войны… Я тогда не жил, я еще не родился, но мне кое-что расказывал дед. И я не хотел бы вернуться в то время. Я не хочу, чтобы мы с вами сошлись на поле боя. А некоторые хотят именно этого. И вот я думаю: а зачем русским делать то, что о них говорят? Возвращается ваше время, герр Балашов. Я думаю, Смертник снова в пути…

– Но говорят, что русские генералы так сорвали мирные переговоры!

– Я пойду, пора. Спишемся, мне нравится с вами общаться, Игорь…

– Вы же сказали, что время есть? – удивился Игорь. Он ощутил потребность в разговоре с этим человеком, а разговор-то даже не начался… Что за намеки про афганцев? Что он вообще имел в виду? Но бородач поднялся, осторожно похлопав Игоря по плечу:

– Назовите мне этих генералов поименно… Говорят и то, что у вас диктатура. Тогда их место – лицом к стенке? Они самоубийцы, идти против диктатора? И это всего лишь логика, даже не провидение.

Клагевитц ушел на посадку. Игорь остался доедать сосиску, допивать пиво и додумывать, додумывать. Припоминать. Миронов. Логинов. Маша. Афганцы Фрехена. Неужели судьба свела немца с ними? С фрехенскими смертниками? Или немец сам – их посланник и появился на его пути совсем не случайно? Неужели он знаком с тем стариком, который пришел за его жизнью, но оставил жить? Что немец имел в виду, сказав, что те афганцы переменились и отказались от своего плана из-за него? Ерунда. Не может быть.

Игорь бросил сосиску недоеденной, пиво – недопитым. Он бросился к зоне контроля. На его удачу, пассажиры выстроились в долгую очередь, их осматривали тщательно, люди заступали в большую круговую рамку с рентгеном, широко расставляли ноги и поднимали руки над головой. Разглядеть в очереди гиганта-бородача не составило труда. Балашов собрался с духом и окликнул Клагевитца. Тот обернулся, глянул на часы… и вышел из шеренги к стойке.

– Вспомнили?

– Вы знакомы с теми?.. Они живы? Они не в тюрьме? Зачем вам я?

Клагевитц под удивленные взгляды через ограждение протянул руку и положил ее на плечо Игорю:

– Я лечу к ним. Вот так. Я вернусь и отвечу на ваши вопросы. Хотя, если вы были внимательны, то уже ответил. Надеюсь, мы скоро увидимся. Думаю, мы нужны друг другу. А вы подумайте про польское радио, пожалуйста. Эти консервы[109] вечны.

Немец бережно потряс Игоря за плечо, словно будя, и вернулся в очередь. Балашов проводил его взглядом, подождал, пока могучая фигура исчезнет за матовой перегородкой, но и тогда не сразу отправился домой. Он вышел на площадку возле парковки, откуда смотрел и смотрел на взлетающие самолетики. И, уж бог ведает, из каких подкожных ключей просочилась в его сердце радость бытия. Это ожил писательский хищный зверь, алчный на образ. Странная, чудна́я мысль посетила его – чем-то встреча с Клагевитцем вызвала отзвук другой связи, близкой связи с человеком-загадкой и человеком-орденом. Встречи с полковником Мироновым. Может быть, все-таки не зря он дожил до встречи с бородачом в Германии?

Случай ли, нет ли, а тем же вечером объявилась Ута Гайст. Этому предшествовала неприятность, которая произошла с ней в Мюнхене. Ута вернулась из Киева домой и немедленно занялась подготовкой своего шоу. Все уже было на мази, синхроны нарезаны, гости приглашены, подводки оформлены, расписан сценарий. Но Ута была на нерве. Она приняла решение упомянуть про то, что увиденное ею лично в Буче оставило некоторые вопросы. Проштудировав список гостей, которых собрали продюсеры, она не обнаружила никого, кто бы сам озвучил сомнение в виновности русских. И тогда она придумала, как половчее это сделать самой. Весь риск такого шага ей, как оказалось, был тогда непонятен, но то, что она вступит на минное поле, опытная телеведущая, конечно, заподозрила. А за два часа до записи до нее дошло известие, что уволен ее Петер. Услышав это, Ута заковыляла к шефам. Колено ныло, падение в Буче не прошло даром. И ныло в животе. Шефы – их оказалось двое – ожидали ее прихода, они встретили ее улыбками и сладкими заверениями, как они ее ценят и какая она молодец. Ее вопрос о Петере их ничуть не смутил.

– Так жаль, так жаль! Очень жаль. Такой опытный, отменный профессионал. Очень жаль, что такой у него конфликтный характер. Мы уверены, что он найдет достойную работу.

Но когда Ута коснулась