Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков
Но Ута не сдавалась, и у одного из шефов сдали нервы:
– Буча – это политическая тема, это Aufmacher[111] мирового значения. В трактовке не должно быть на малейшего – ни малейшего! – сомнения. Малейшее сомнение должно быть исключено даже при обсуждении в команде, не говоря уже об эфире. За сомнение спросят со всех нас. А Петер не лоялен. Не вполне лоялен. Мы – система, а не ферайн по интересам. Мы вступили в такой период, когда наши принципы приходится защищать силой.
Услышав такое и увидев лица, глаза, губы начальников, Ута бросила свою затею заступничества за Петера перед редакционными шефами. Она пойдет выше. Но, если она сегодня, на шоу, позволит себе вольность, которую замыслила, то потеряет бонусы, которые до этого набрала у самого́ интенданта. А к интенданту она назавтра твердо вознамерилась пробиться и все же побиться за Петера. С удачным вечерним шоу, с высокими квотами, с кадрами Петера Ута Гайст вырастет на десять, на двадцать сантиметров, она перерастет ведущих с ARD, и тогда поглядим, господа шефы… С хитом – Бучей и со съемкой Петера – влет будут побиты все прежние квоты. Как говаривал Логинов, поглядим, кто кому Вася… Это может помочь в борьбе за оператора. А если она поплывет против потока ради чести мундира? Если все-таки выразит тень того сомнения, которое увезла в себе из Бучи? Петеру это не поможет. Это логика. Но есть другая логика, ей бы следовал тот же Логинов. Что если Петеру важнее работы как раз мундир? Или то, о чем так любят напоминать русские – чистая совесть, reines Gewissen? Если ему нужнее узнать, что он не один в поле воин? Что его не предала Ута Гайст? Что, если без этого знания он сопьется, как спивались русские правдолюбцы? Дилемма…
Ей предстоит принять решение, а времени остаются минуты. Вернее, час. Час до шоу. Она попила кофе, привычно наорала на стажеров, покапризничала на макияже и, пока ей пудрили щеки, веки, загорелый лоб, приняла решение. Ей пришло на ум, что Логинов, чистоплюй Логинов, не выбирал бы… И что? И где он, этот Логинов? Нет, она не станет сбивать отлаженную до нее систему…
Все вышло, как она и рассчитала, эта немка, эта высокая, статная, дородная женщина. Она была на коне и не допустила вольностей. И в четверг поутру, направляясь к интенданту, она знала себе цену. Интендант, начальник всей радиостанции, спустился с высоты своего роста, пожал ей руку и даже пригубил щеку, преодолев страх всех нынешних интендантов Европы – страх обвинения в домогательствах. Он произносил комплименты, говорил о рейтингах, кликах, квотах… Но стоило Уте упомянуть имя Петера, лицо начальника покрылось тефлоном. Особенная чиновничья улыбка. Взгляд – как передняя рука боксера, призванная держать соперника на дистанции. Гайст все поняла. Он предупрежден, и он вооружен. Что, парабеллум? Я вам покажу парабеллум! И неожиданно для самой себя Ута Гайст сообщила интенданту, что уходит. И не поверила, когда хозяин кабинета без уговоров принял ее уход. Без единого вопроса…
Вышла она от интенданта как после колоноскопии, проведенной после частичной анестезии. В редакции они никому ничего не сказала, просто собрала вещи. Теперь ей предстояло взять бюллетень и постараться получить направление на реабилитацию. Куда-нибудь в Мурнау или в Бад-Пермонт. Собравшись, она набрала номер Петера, но оператор был вне доступа. Ясное дело. Запой. Тогда – сама. Ута скачала себе на РС те митшнитты из записи в Буче, которые она подготовила для несостоявшейся «вольности». Спустилась в гараж, выехала оттуда на парковку неподалеку от офиса, с видом на сад и большую детскую площадку. Приложила висок к боковому стеклу и так просидела минут двадцать. Когда гнев, боль, досада, суетность перемешались между собой и перестали бродить и бурлить в ней, она позвонила Балашову по телеграму. Услышав протяжные гудки, успела подумать про то, что такое предательство и что есть честность. Честность – это просто, это способ отделять себя от толпы. Предательство – это сложно. Предательство честного – это ошибка, сбой в иерархии ценностей, это честность слепца. Мелькнула мысль, что если не подойдет Балашов к телефону – то и хорошо. Но он подошел. Тогда она, обойдясь без приветствия, призналась, что обманула его, когда не рассказала о том, что повидала в Буче. Не рассказала про ногу трупа. Про собаку. Про чернокожего депутата, который радостно глядел с фотографии, сделанной в городке, уже освобожденном украинцами.
– Выслушай меня внимательно, Балашов. Я тебе отправляю митшнитты со съемок. Они – только для тебя. Пообещай мне, что никому их не передашь.
– Зачем? Я не блогер и не журналист. Это ведь твой хлеб, Ута?
– Помолчи, не перебивай. Я попросила выслушать меня. Сделай хотя бы это. Обещай, или я ничего не стану отправлять. И обещай, что не сделаешь исключения для Логинова. Произнеси это слово: «обещаю»… Да? Я помню, что ты был честным, в моем понимании честности. А я тоже хочу остаться честной, но не хочу прослыть предателем. Мы с вами вступили в войну, Балашов. Мне это сегодня открытым текстом объяснили и на лоб печать поставили. Мой человек уже погиб в этой войне. А у тебя будет доказательство того, что я тебе сейчас не соврала. У тебя лично. Именно потому что ты не журналист и ты не обязан участвовать в войне, ты напишешь рассказ, где будет правда. Когда-нибудь ты напишешь такой рассказ, который что-то изменит. Сегодня правда, сказанная журналистом, уже ничего не изменит. Может быть, изменит рассказ, по твоей же теории подобия, Балашов. Так ты понял меня? Ты понял, что и зачем я тебе сейчас пришлю?
Не услышав сперва вразумительного ответа, фрау Гайст подумала: вот момент, когда ты еще можешь сбросить звонок. И сама возразила себе, что ее собеседник мог просто не воспринять ее непростых слов на немецком языке. И она, собравшись с духом, повторила свои доводы. И тогда Игорь отозвался. Да, он воспринял. И обещает. Он обещает, потому что правда о Буче стала невероятно важной лично для него, для его собственной жизни. Он еще что-то стал говорить о своей
