Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков

Балашов промолчал, язык никак не поворачивался объявить женщине, что он не оправдает их ожиданий. Кайа ему в этом поспособствовала. Она терпеть не могла мужчин, которые не мычат, не телятся.

– Молчите? Решили нас кинуть?

– Да, – облегченно вздохнул Балашов. Этим он не удивил собеседницу.

– Вы в курсе, что случалось с кидалами? Не следует так неосмотрительно поступать с людьми нашего круга. Хотя я допускала, что вы, герр Балашов, – слабая ставка, ошибочная ставка. Вы – не путинист, нет, конечно. Но вы излишне чувствительны. Вы русский в худшем качестве. Ваше решение окончательное? Ответьте, но подумайте о последствиях еще раз. Хотя нет, думать можно было раньше. Так как, вы нас кинули? Ответ, пожалуйста.

И тут Игоря прорвало. Он сам бросился в атаку, ненавидя в эту минуту свою собеседницу:

– Это вы меня кинули. Вы нагло меня обманули. Но это не все. Вы чуть не заставили меня стать соучастником лжи. Не просто лжи. Вы превращаете ложь в правду, как Мидас – дерьмо в золото. Ложь, становящаяся правдой, – это и есть медленная смерть. Поймите, любой живой организм, который за чистую правду принимает абсолютную ложь, как яд вместо воды – умрет, он обречен, он отравлен, потому что правда, ее молекулы – это информация, это питание в обмене клеток. То есть ты с твоим боссом, шефом или паном – вы попытались меня сделать убийцей. А я – не убийца, я не лжец. Я – русский писатель, я… А твой Дима – лавочник в политике. Я…

Латышка, выслушивая тираду Балашова, проявила терпение, скривив в недобром знаке тонкие губы. Верхние передние зубы слегка прикусили нижнюю губу. Но пассажа про лавочника и про русского писателя она не выдержала. С немецкого она перешла на русский:

– Молчи, баран. Был бы ты, баран, Львом Николаичем Балашовым, мы бы из тебя и слепили русского писателя. А теперь тебя ни одно издательство на порог не пустит. Здесь не пустят и там не пустят, если приличные. Дмитрий тебе все это вразумительно растолковал, потратил время, потратил деньги. Деньги вернешь. А об остальном еще узнаешь, баран. Стьюпидмен.

Латышка на этом оборвала разговор. А через минуту перезвонила снова. Уже ровно, без оскорблений, без явного выражения неприязни она попросила помнить о неразглашении и посоветовала позабыть про то, что он увидел и услышал в Лондоне и в Берлине. И только под занавес она не сдержалась: «Лучше оставайся кидалой, но не дай бог тебе стать шпионом. Хотя бы это ты можешь пообещать и выполнить, русский писатель?»

Игорь никогда не славился умением играть в словесный блиц. Когда, бывало, Маша донимала его неожиданными наскоками (ты почему позавчера на вечере у НН на меня вдруг зло посмотрел, когда я заговорила о… Ты мне сейчас, глядя в глаза ответь…), он старался сбежать, закрыться в ванной, на балконе, исчезнуть в пивную или в парк, чтобы дать время собственной возмущенной крови откатиться от висков и хотя бы вспомнить, что же вообще было у НН. Вот и теперь злая сила надавила на виски изнутри при слове «шпион». И Игорь, не в силах быстро найти полновесный ответ, сам сбросил звонок.

Распрощавшись таким образом с помощницей Кальтенберга, Балашов первым делом взялся считать свои деньги. Хорошо, он вернет деньги за поездку в Берлин. Предположим, вернет. А за Лондон – обойдутся. Далее, на оплату кельнской фатеры ему из отложенных средств хватит примерно на полгода. Это если здесь не жить, не пить, не есть. Откладывал Игорь в жирные годы с гонораров. Съехать с фатеры он сможет через три месяца, если сейчас предупредит хозяйку. Мебель можно бросить, вещи бросить придется. Главное неизвестное – это не Кельн, это Москва. Предположим, вот он в Москве, явился, такой репатриант. Вот он в Шереметьеве, вот он во Внукове. А дальше? Снимет отель на несколько дней. А потом – квартиру. Или выселить жильца из собственной квартиры? Но что потом? Напроситься на постой к Маше с Катей? Или, правда, к Кеглеру за долю малую? Или к Кречинскому? Вот будет Кеглеру радость реванша… Да, пожить то у одного, то у другого, а перебиваться съемными деньгами можно и найти работу. Только кому нужен будет беглец от Кальтенберга? Только тем, кто его и использует, как предполагал сам Кальтенберг, только наоборот… Рассказывать в ток-шоу, какие ужасные времена и нравы наступили в Германии? Этого багажа хватит на месяц-два. А ведь Москва дороже Кельна… Можно заняться переводами, как здесь. Скоро, если так пойдет, немецкий потребуется на фронте, чтобы переводить признания немецких «языков». Может быть, правда, на фронт? Какая ерунда, какая голимая романтика! Его самого еще запишут в «языки» за связь с Кальтенбергом. Да что Кальтенберг! За Яго…

Свои рассуждения Игорь сопровождал циферками и словами, которые выписывал на листе бумаги. Наконец, он подвел под записью черту. Похоже, выживет. Не бог весть, но как-нибудь. Отложил лист и стал искать билет в Москву. Вот когда впору было схватиться за голову! Вот когда до него лично дошло, как изменился мир вокруг, как он подорожал и увеличился в масштабе. Время полета из Кельна теперь исчисляется в пересадках – Стамбул, Анталия, Белград, Дубай… Цена за билет – в его квартплатах. С багажом и побыстрее – три. Помедленнее, с долгим ожиданием в Стамбуле – две. Игорь пригорюнился. Выглянул в окно. Было уже темно. На асфальтовой проплешине двора, под фонарем, молодые люди громко обсуждали какую-то Кристину. Увидев его голову, они переглянулись и ушли. Стало совсем тихо. В окне соседа Хельмута не горел свет. И слава богу. Игорь вернулся к столу и, махнув рукой на расчеты, была не была, твердо решил вернуться в Россию в середине апреля.

Глава 19

Клагевитц в Афганистане и в Бонне. Балашов летит в Москву

Кундуз – Бонн. 7–15 апреля 2022 года

Христоф Клагевитц не забыл и не забывал про Балашова за всеми делами, которыми ему пришлось заняться в Кундузе. Напротив, он то и дело мысленно обращался к писателю. Виноваты в этом были его афганские партнеры, которые удивляли немца все больше и больше. В первый же вечер, добравшись до города, устроившись со своими спутниками из GTZ на небольшой вилле, Христоф поспешил на встречу с киргизом из ооновской миссии. Киргиз примчался из Кабула. В тихой чайхоне между ними состоялся разговор, не предназначенный для чужих ушей. Едальню эту еще со времен Карзая содержал родственник местного наркоторговца и агент БНД, а