Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков
– Что, Катя, этот такой же душнила, как отец? – бодрым мячиком подскочил он к Кате и усадил рядом. Оказывается, не такой старый и не такой лысый. Маша возмутилась несправедливости по отношению к Логинову, встала на его защиту. В Катиных глазах это теперь пошло только в прибыль Кеглеру.
– Точно, душнила. Стьюпид долбаный.
– Катя, прекрати немедленно. По губам получишь! – прикрикнула Маша.
– Правду не задушишь, – огрызнулась дочь и добавила, что с такими стьюпидами никакой войны не выиграть, никакой контры в стране не извести. Соглашатель. От соглашателя один шаг к предателю… Так их учитель говорит.
Маша в отчаянии развела руками перед Кеглером: «Ну, ты слышал это?» Но Паша неожиданно поддержал Катю. Верно ребенок мыслит. Устами младенца, так сказать. Предателей полно, все вокруг кишит предателями. Банкиры у власти. Договорняк висит в воздухе. Там (он поднял палец вверх) мало кто готов биться, там хотят сдаться поскорее и снова в Парижи и в Лондоны. Но войско развернется. Есть люди, есть граждане. Свободой Рим возрос, а рабством погублен… Нет, Александр Сергеич, нет, гражданством Рим возрос, а трусостью сгублен…
Хозяйка дома с изумлением наблюдала создание нового альянса на ее глазах. Ее это раздражало, но все-таки возникла надежда, что при посредничестве Кеглера ей удастся оседлать Катю. Уж как-нибудь с Пашей она управится.
День завершился тем, что Кеглер пригласил Войтовичей в гости, вместе и по отдельности. Катя согласилась. После ухода Кеглера Маша и позвонила Балашову. Она бы поговорила с мамой, поговорила бы с бабушкой, но их нет. А он есть. Не ради того позвонила, чтобы он успокоил, нет. Позвонила, чтобы обнаружить себя, обнаружить в себе собственную суть, собственную натянутую женскую струну. Она бы и Логинову позвонила, если бы была с ним, была столько лет, сколько провела с Игорем. И, странное дело, оставив за собой бесполезный, нервный разговор с ним, она встрепенулась, как тронутая натянутая струна.
Глава 18
Балашов и Клагевитц в Бонне
Бонн. 7 апреля 2022 года. Четверг
Боннский аэропорт в начале апреля – не лучшее место для встреч, где предполагается поговорить о деле. Главное хобби немца, бюргера – это поездки по миру. Порт – мост к исполнению желания, а весна – прекрасная пора для полета на юга. Или на восток. Ах, эти немецкие перелетные птицы…
Клагевитц ждал Балашова в дорогом кафе. Он занял столик возле белого рояля. Запыхавшийся писатель пробился к нему сквозь толпу пассажиров. Особенно ему мешали двигаться чемоданы, которые катятся на тебя со всех сторон и норовят отдавить ногу. Клагевитц, откинувшись в кресле, пил пиво. Длинная свиная сосиска украшала натюрморт на его столе. Ее дополняли вензель горчицы и пухлая булка. Игорь сглотнул слюну.
– Не выспались?
– Да, всю ночь писал рассказ.
– Завидую. Мне это не дано. Чтобы писать рассказы, нужно иметь талант воображения и дар слова.
– Это есть рассказы хорошие. А чтобы просто писать, достаточно бессонницы и неспокойной совести.
– Ни первое, ни второе мне неведомо, – засмеялся немец, – Возьмите себе поесть, у меня есть время.
– У меня тоже есть время, но мучит зуб, – почему-то обозлился на вальяжного немца Игорь.
– Вы поешьте, сосиска мягкая. Запейте пивом, и зуб заснет, – успокоил его Клагевитц. Игорь послушался совета, и натюрморт зеркально удвоился. «Постмодерн», – подумалось Балашову. Вспомнились философ Гройс и Урсула Грин. Грингройс.
– Прекрасная симметрия, – восхитился и немец, – вам нравится симметрия как принцип организации материи?
Это было приглашение к серьезному разговору. Игорь его принял:
– У нас неполная симметрия. У нас разновеликие наблюдатели. Мы с вами в лучшем случае подобны, а не конгруэнтны.
Клагевитц только и ждал ответа в таком духе.
– Законы красоты и гармонии как раз предполагали неполную симметрию. Рост сложности по законам простоты. Это теория архитектуры. Но появилась масса умников, которые это отвергают. Типа Гройса…
Игорь вздрогнул. Ему на миг представился собственный мозг, который находится на обозрении немца, потому что черепная коробка вскрыта. И мысли, его мысли – за ними немец наблюдает, как за рыбами в аквариуме… Клагевитц тем временем продолжил:
– Простоту они подменили упрощением. Вот в чем смерть культуры и нашей цивилизации – в подмене простоты упрощением. Упрощение любви, упрощение свободы, упрощение долгожительства… Вы согласны со мной?
– Я допускаю…
– Конечно! – перебил Игоря немец и расхохотался заразительно. – Конечно, это же ваша собственная мысль!
Балашов смеха не подхватил. Лоб съежился от напряжения памяти, пораженной бессонной ночью, ковидом, водкой с пивом и массой других жизненных обстоятельств. Но все-таки в памяти имелись следы, оставленные на ее извилистом дне рассуждениями о симметрии, о подобии… Когда-то они с Логиновым много спорили обо всяком таком, «мировоззренческом». Афганистан, мировая печень, Смертник… А теперь – война с Украиной, не с Афганистаном…
– А в Афганистане вас знают. Кстати, философию там воспринимают уважительно. Вы в курсе? Или эта глава уже в прошлом?
Взгляд Клагевитца, направленный в глаза Балашову, стал серьезен и даже суров. Игорь моргнул, отвел глаза. Какого дьявола немец своей пятерней ткнул его в тот пласт себя самого, где почвы души хранят «большое творческое», то высокое, которое Логинов обозначил когда-то интегралом по контуру значимого периода жизни. А афганец-иудей по имени Моисей – Джинном моста. Джинн моста – это понятнее, чем интеграл. А любовь – она тоже там, где творческое? Как сказал бородач, умеющий вскрывать череп и читать мысли? Любовь – это упрощение любви? Или не так он сказал? Вот Маша Войтович, молодая, точеная, требовательная. Действительно, простая в ее женской сложности. Не Урсула, усложненная в ее, по сути, упрощенной простоте… Вспомнилась фраза из советской книги – поэтессы не склонны к юмору, скорее они снисходительны[107]. А Урсула – даже не поэтесса. Но это же был твой выбор, Игорь Валентинович! Твой путь в упрощение… Но откуда немцу знать про Джинна моста? Куда он лезет! Туда же, куда они лезли в Афганистане? В душу? Хотели поменять душу, а оказались в собственной печени? Вот и получили… Но этот-то как раз говорил, что понимает… Или нет? Ерунда, так не распутаю, а только запутаюсь. Про любовь – позже. Про Афганистан – потом. Сейчас – главное. Раз бородач такой проницательный.
– Что вы думаете про Бучу? Это мы,
