Легенда о заячьем паприкаше - Енё Йожи Тершанский

убежище во время тревоги? А ну извольте спуститься на подвальную лестницу!

Среди жильцов дома нашелся один-единственный человек, достаточно отчаянный, чтобы на глазах у всех поддерживать отношения с желтозвездным семейством.

Это был Андорфи, преподаватель музыки.

Сев на тележку рядом со своей ученицей, дочерью мелочного торговца, он возразил дворничихе:

— Вы, сударыня, сами велели им подняться из убежища, а теперь отсюда гоните вниз!

— Приказ! Не я его выдумала! Евреи не могут находиться в местах, предназначенных для остальных жильцов! — сверля музыканта взглядом, прошипела дворничиха. — А они евреи!

— И евреи люди! — рассудил Андорфи.

— Для вас! — с угрозой пролаяла дворничиха. — Гляди, как бы в беду из-за них не попасть.

— Это уж мое дело, ангел мой! — презрительно отозвался музыкант.

И действительно, уже в другом случае, выступив в защиту нашей тележки, он дал в буквальном смысле слова звонкий пример индивидуального протеста в защиту желтозвездников дома.

Права желтозвездников

В тот день на стенах домов появились плакаты, извещавшие о том, что евреям надлежит переселиться в дома, отмеченные желтой звездой. С утра до вечера квакало об этом и радио.

Вейнбергеры наняли подводу, чтобы перебраться на ней в дом под желтой звездой.

Когда грузчики уже закончили работу, из корчмы вышел вдруг окружной начальник в нарядной нилашистской форме.

Его сопровождал Козак. На Козаке также красовался теперь черно-зеленый новехонький мундир, на ногах сверкали сапоги.

Приметив нервно топчущихся у подводы Вейнбергера и его жену, окружной начальник заорал:

— То есть как? Что тут происходит?! Евреи стоят, а люди им грузят барахло? Снять все! И грузить заново! А ну, евреи, за дело!

Вейнбергер и его супруга с полными ужаса глазами, спотыкаясь, бросились было к подводе. Но, на их счастье, возчик подошел к помахивавшему дубинкой окружному начальнику и взмолился:

— Господин Кайлингер! Не разоряйте меня! Мне еще дважды надо обернуться! А сколько ж это времени я потеряю тут, с этими?

— Так и быть! Только ради вас! — кивнул окружной начальник. — Но чтоб я больше не видел, как венгры работают на евреев. А эта тележка кого поджидает?

Козак, стоя в дверях корчмы, весело гоготал над происходящим.

Он поспешил осведомить своего принципала:

— Да Янчи Безимени одолжил ее еврейчикам победнее, тем, что с голубятни!

— А ты позаботься о том, брат, чтобы он не помогал им. Пусть и нагружают, и везут сами. Пусть учатся работать! Я даже остался бы. Но нельзя — дела! Выдержка, брат!

Окружной начальник удалился. А Козак, пока суд да дело, скалясь, вернулся в корчму к своему фречу.

Переселение с неожиданно серьезной развязкой

В тот день Андорфи в третий раз призвали в армию.

Он форменным образом лютовал.

Служба в армии обрекала его на материальный крах и нравственное падение. Дома он терял учеников, а на службе упивался до белой горячки от отвращения. Теперь у него иной раз тряслись руки, даже когда он играл на рояле.

Нещадно ругаясь и проклиная все на свете, он вытащил свой мундир прапорщика артиллерии, выбил его и вычистил.

Повестка валялась на ковре. Она была смята и слегка надорвана — получив ее, Андорфи от злости скомкал листок в кулаке и швырнул на пол.

Теперь он поднял повестку и еще раз поглядел на нее.

Чудо, что эта официальная бумажка не вспыхнула у него в руке пламенем от его горевшего ненавистью взгляда.

Между тем Безимени и дурачок Муки с шумом и громом тащили вниз с самой верхотуры жалкий скарб мелочного торговца.

Тележка с левым уклоном была уже наполовину нагружена. Сейчас спускали по лестнице видавшее виды пианино. Единственное сокровище, надежду и утешение молоденькой дочери мелочного торговца.

Девушка тоже помогала обивщику мебели нести пианино. Внизу, на улице, она попросила:

— Его только стоймя можно перевозить, господин Безимени. С ним надо очень осторожно…

— Ладно, барышня! Мы аккуратно! Давай, Муки, подымай поосторожнее! — позвал он дурачка. — Ну, взяли!

В эту минуту из корчмы показался Козак. А из-за его спины выглядывала дебелая корчмарка.

Козака осенила вдруг великолепная мысль. И, повернувшись к корчмарке, он громко провозгласил:

— Какой бы ни был еврей разнищий, все равно у него добра вдвое больше, чем у христианина. Разве не хотелось бы вашей Илонке на пианине учиться? Но вы не можете себе этого позволить… Ну, вот что! Эта пианина останется здесь!

— Что это вы надумали! Нас-то не впутывайте! — затрясла головой корчмарка.

Но Козак уже выскочил на улицу и запрыгал перед Безимени и Муки, которые как раз собрались поднять пианино.

— Эй, Янчи! В концлагерь захотел из-за нехристей угодить?

— С чего это? — удивился Безимени.

— А с того, что господин окружной начальник только что, вот на этом самом месте, когда переселялся другой еврейский выводок, распорядился: помогать евреям при переселении не разрешается! Пусть сами потрудятся! Им это не помешает! Христианин не должен их обслуживать никогда и ни в каком виде!

— Ну! Взяли? — заторопился дурачок Муки, единственный человек на всей улице, озабоченный не приказом окружного начальника, а причитающейся за погрузку палинкой.

И когда Безимени бросил ему: «Погоди!» — глазки Муки злобно сверкнули.

— Чего годить-то? Наплюй на Козака! Пошел ты, Козак в… — И он указал точно куда. — Видишь, мы работаем!

Неповиновение дурачка нилашистскому молодчику вызвало всеобщее оживление. За перепалкой следили все — прохожие, жильцы окрестных домов, высыпавшие на балконы или выглядывавшие из окон.

Козак разделался с Муки попросту, двинув его изо всей силы в зад. Но затем, разъяренный смешным положением, в которое попал, начал орать на Безимени:

— Значит, я вру? А ну, кто слышал приказ окружного начальника? Вы слышали, сударыня? А вы, барышня?

Первой свидетельницей Козак вызвал корчмарку, но той не по сердцу была вся эта сцена.

— Только меня не впутывайте! — передернула она плечами и хотела скрыться в своем заведении.

Козак, однако, удержал ее с применением силы.

— Слышали или нет? Может, вам угодно в лужу меня посадить из-за евреев этих?!

— Ну слышала, слышала! Так все и есть! — призналась тут корчмарка.

Сверху, из окна, дали показания и Сабо с дочерью:

— Правду он говорит! Начальник велел ему следить здесь!

— Ну видишь? — сверкнул Козак глазами на Безимени.

Безимени растерянно озирался. Он жалел девушку-еврейку. Создавшееся положение его удручало. Вместе с тем он чувствовал себя слишком маленьким человеком, чтобы вступать в конфликт с окружным начальником и даже просто с настроениями дома и улицы.

Он поглядел на смертельно побледневшую жену мелочного торговца, переминавшуюся возле его повозки и ломавшую руки, И показал глазами, движением головы и рук полное свое бессилие: здесь уж он помочь