Тамара. Роман о царской России - Ирина Владимировна Скарятина

гремел чашкой кофе, которую всегда приносил ему Сергей. Потом раздавался стук копыт, означавший, что денщик выводил его коня из конюшни. Ещё секунда, и Алексей взлетал в седло, сбежав по деревянным ступенькам. Конь пританцовывал, полный жизни и бодрости духа, стремясь размяться после долгого ночного простоя, тогда как Алексей говорил ему нечто успокаивающее и твёрдой рукой – поскольку был отличным наездником – направлял сие прекрасное создание на центральную улицу.

Со всех сторон стекались офицеры, чтобы присоединиться к полку, который выстраивался возле казарм и палаток. Проходило ещё с пяток минут, и я слышала их командные крики, руководившие действиями эскадронов. Затем оркестр начинал играть весёлую мелодию, и полк гордо, как на параде, трогался в путь во главе со своим командиром, что ехал слегка впереди на своём быстроногом коне.

То было волнующее зрелище: сотни сильных молодых мо́лодцев на сильных молодых жеребцах, где все отличались красотой и юношеским пылом.

Когда они, приблизившись к нашему дому, великолепным "дефиле" двигались мимо, у меня перехватывало горло и на глазах проступали слёзы. Почему – я так и не узнала. Был ли это чистый патриотизм или особый вид эмоциональности, в большей степени связанный с чувствами, чем с каким-то другой фактором? Сколько я над этим ни размышляла, мне так и не удалось разобраться.

Когда полк заканчивал прохождение, я спешила в свой сад и, выглянув за калитку, смотрела, как тот исчезал в облаке пыли. После этого я шла обратно в спальню и дремала до позднего утра, пока наконец не слышала звуки его возвращения.

На обратном пути, сменив оркестрантов, за дело брались полковые певцы, и их голоса были слышны издали, становясь всё громче и громче по мере того, как полк приближался. И вновь я спешила выйти из дома, чтобы ещё раз понаблюдать за прохождением. Однако теперь полк представлял собой совсем иное зрелище. Люди и кони больше не были блестящими и подтянутыми, будто на параде, как ранним утром, а покрылись пылью и потом, и вместо стройных звуков оркестра слух терзало нестройное пение сотен крепких молодеческих глоток. И каждый эскадрон, как казалось, пел свою собственную песню, и когда они друг за другом верхом проезжали мимо, эффект от этого был поразительным. В этом было нечто чисто мужское и какое-то первобытное, столь же мужское и первобытное, как их ревевшие голоса и тяжкий запах пота.

На этом всё и заканчивалось! Через десять минут Алексей домой возвращался, и его лик был тёмен от загара и пыли, а одежда – "пропахшей лошадью". Ещё один приём ванны и нормальный завтрак, сон, свежий комплект белья и белоснежный китель – и он вновь отправлялся в полк, на этот раз для исполнения иных обязанностей. Больше никакой верховой езды и никаких физических упражнений. Дневная жара была в самом разгаре.

Но всё остальное время до самой поздней ночи я слышала вдали характерные звуки лагерной жизни. Вон там, на холме напротив, располагался Преображенский полк, что был старейшим в России и основанным ещё Петром Великим. А вон там стоял Семёновский, и дальше – все остальные …

Со всех сторон до меня доносились смех, пение, и ржание лошадей. В Красном жили тысячи людей – все здоровые, сильные и жизнерадостные.

Никогда прежде я не чувствовала себя настолько женщиной, как в том воинском лагере, и моё искривлённое, распухшее тело, казалось, только подчёркивало это странное первобытное ощущение.

В полдень, так же регулярно, как и первые звуки "Генерального марша", на нашей улице слышались низкие, гортанные окрики торговца рыбой. То был очень старый человек, невысокий и сгорбленный, с длиннющей белоснежной бородой; и, толкая перед собой скромную тележку, с которой всегда капало и пахло на всю Ивановскую, тот грохотал похожим на далёкий гром голосом: "Судакиии-дуракиии", – жалкую рифмованную шутку, которую, судя по всему, много лет назад выдумал. Но изо дня в день, стоило раздаться никогда не менявшемуся дурацкому зову, как из всех домов сбегались повара, чтобы оценить его товар и за судаков-дураков поторговаться.

Другой торговец рыбой, проходивший мимо спустя полчаса, кричал высоким, тонким, но весьма мелодичным голосом: "Сельдь из Голландии!" Почему "из Голландии", было загадкой, которую мы так и не разгадали, поскольку именно этот вид рыбы был самым что ни на есть обычным, вылавливаясь в нашей стране повсеместно.

Затем появлялся продавец овощей, звеневший в маленький колокольчик; и продавец фруктов, который нараспев перечислял их названия и расхваливал разнообразные достоинства.

Парад завершался появлением тележки с мороженым, предлагавшей также широкий ассортимент холодных напитков, среди которых наибольшей популярностью пользовались дюшесная и клюквенная воды.

Я любила эти возгласы почти так же сильно, как "Генеральный марш", и ждала их с нетерпением.

В те дни я особенно хорошо себя чувствовала, совершая долгие прогулки с акушеркой Анной Семёновной, которая с тех пор, как мы переместились в Красное, жила с нами и не выпускала меня из виду, "побаиваясь несчастного случая". Та была молода и хороша собой, сильно любила своего супруга, за коего недавно вышла, и просто умирала от желания к нему вернуться. Каждое утро она с тревогой вопрошала: "Княгиня, Вы же ощущаете что-нибудь? Возможно ли, что ещё один день пройдёт без чего-то?"

И меня неизменно заставляло смеяться её разочарованное выражение лица, когда та слышала мой бодрый ответ, что никогда в жизни я не чувствовала себя лучше и с удовольствием бы совершила приятный долгий променад.

Профессору тоже очень хотелось, чтобы я поскорее покончила с этим делом, так как ему было пора уезжать на Кавказ в санаторий, где его ожидала летняя практика. По правде сказать, его старая подруга Агриппина Ивановна щедро ему платила за каждый день, потраченный впустую, но тем не менее он, как и Анна Семёновна, с нетерпением ждал моего "разрешения от бремени".

Но шли дни, и ничего не происходило. Мамуся, Папуся и Дедуся, вместо того чтобы, как обычно, отправиться в Стронское, сняли, "дабы быть под рукой", дом неподалёку; а с ними прибыли и Няня, и мисс Бёрнс, и старые слуги.

Танька жила чуть дальше по улице в собственном доме вместе со своим мужем и маленьким Ванюхой, а Ванька – прямо за углом, в своей холостяцкой избушке.

Таким образом, вся моя семья была со мною рядом, и, за исключением целый день пропадавшего в полку Ваньки, навещала меня после обеда, и тогда нашей дружной компанией мы пили чай на веранде.

По вечерам я каталась в открытом экипаже, иногда с Алексеем, иногда с Мамусей или Танькой. Но изредка за мной