Тамара. Роман о царской России - Ирина Владимировна Скарятина

Мне нравился дом и нравилась жизнь в Красном. Там всё отличалось от того, что я видела раньше, и это меня сильно забавляло. Отчего-то в Петербурге я никогда не чувствовала себя "полковой дамой", но там это ощущение определённо появилось.

Наш полк имел свой городок, являвшийся неотъемлемой частью всего лагеря в Красном Селе и располагавшийся на ровном участке земли недалеко от железнодорожного вокзала. Рядовых селили в деревянных казармах и палатках, а под офицерские жилища выделяли в основном крестьянские дома, что стояли по обе стороны единственной улицы, переходившей в основную дорогу до Петербурга. В этих деревянных домах, которые были намного больше и строились добротнее, чем обычные сельские избы, лето за летом проживали одни и те же офицеры со своими семьями. Некоторые из них владели теми домами напрямую, но многие из года в год арендовали.

Наш дом, принадлежавший зажиточному крестьянину по фамилии Устинов, Алексей снял именно на то лето. Конечно же, деревянный, двухэтажный, выкрашенный в нежно-жёлтый цвет, он стоял посередине главной улицы, окружённый высоким дощатым забором. За смотревшим на улицу забором прятался "сад", состоявший из пары небольших серебристых берёз, узкой круговой дорожки и клумбы с алой геранью, которая буйно цвела всё лето. С правой стороны дома имелась закрытая стеклянная веранда; слева к строению примыкал сарай, который можно было использовать как конюшню, каретный двор или гараж; сзади же был огород, спускавшийся к небольшому ручью.

Внутри, несмотря на довольно своеобразное расположение комнат, дом был уютным и даже привлекательным, поскольку все работы по внутренней отделке были выполнены самими арендаторами, к великой радости владельцев. Чем более продуманным являлся интерьер, тем больше он их удовлетворял. Водопровод, отопление, покраска, оклейка обоями, ковры, мебель, фарфор, стекло и кухонная утварь – всё это, конечно, было нашим.

Когда гвардейские полки начинали выдвигаться в лагерь, наши пожитки грузились на большие и тяжёлые, запряжённые лошадьми повозки, доставлявшие их высокими штабелями из Петербурга прямо до Красного Села. Это походило на великое переселение народов – словно все и сами являлись цыганами – или на бегство беженцев, спасавшихся со своим домашним скарбом от наступавшей армии захватчиков.

Часто наверху штабелей в этих повозках перевозили различных домашних питомцев: собак, кошек, канареек, попугаев, – и шум при этом стоял неимоверный. Мой Попо́ также проехался этой дорогой, и извозчик сказал, что тот беспрестанно ругался на протяжении всей поездки.

Начнём с того, что в нашем доме была маленькая и тёмная прихожая, которая удивительным образом сначала вела на кухню, потом в кладовку и уже оттуда мимо примитивного "глозетта" в гостиную. Но я это изменила, добавив ещё одну застеклённую веранду, которая вела напрямую в гостиную и, таким образом, стала в доме новым парадным входом. Это было серьёзным улучшением, так как на первых порах сбитые с толку гости плутали по кухне и кладовой и, вместо того чтобы в итоге оказаться в гостиной, часто по ошибке открывали противоположную дверь в мрачный маленький "глозетт" – "фушный" или "присыпной", как мы его называли, поскольку вместо воды тот "очищался" землёй.

Гостиная представляла собой длинную, довольно тёмную комнату, в которой всегда было прохладно и приятно благодаря затенению, создававшемуся несколькими покрывавшими оконные стёкла вьющимися растениями. Из-за мягкого, полупрозрачного, заполнявшего гостиную зеленоватого свечения это чуточку напоминало жизнь на дне морском, и, соответственно, я обтянула мебель аквамариновым кретоном, особенно гармонировавшим с таким светом. Из нашего дома в Петербурге (на одной из тех знаменитых допотопных повозок) я привезла большой стол, инкрустированный перламутром, расположив его в центре комнаты и поставив туда хрустальную вазу, которая ежедневно наполнялась свежими цветами. Ковёр там был нежно-кораллового цвета, а на диванах и шезлонгах красовались подушки того же оттенка. Эффект это производило восхитительный, и именно в данной комнате я расположилась, чтобы дожидаться появления своих младенцев.

Если же я хотела солнечного света, всё, что мне требовалось сделать, – это выйти на застеклённую веранду, напоминавшую весёлую оранжерею с миниатюрными деревьями, кустами и упоительно цветущими растениями. Там у меня имелась плетёная мебель, отделанная кретоном с маками и пшеницей, и длинный стол, на котором сервировали все наши блюда, поскольку в доме не было столовой.

Моя спальня находилась по другую сторону гостиной и была обустроена таким образом, что в любой момент её можно было превратить в современную операционную. Стены и пол там были покрыты белой эмалевой краской, да и потолок был побелён. Там не осталось углов, в которых могла бы скапливаться пыль, так как они были устранены путём заделки их накладной вагонкой. Всё было продумано до мелочей и сияло чистотой, поскольку в этой комнате должны были родиться дети.

С моей спальней соседствовала комната Алексея, поменьше, с армейской раскладушкой. Далее была ванная комната с белой эмалированной ванной, заменившей обнаруженный там нами старый оловянный ужас, в котором хозяин дома хранил зимой картошку.

Наверху располагались детские, все в голубых и белых тонах, а по другую сторону лестничной площадки – помещения для прислуги.

Жизнь полка стала частью моей, начиная с раннего утра и до поздней ночи.

На рассвете подавала сигнал пастушья флейта, а чуть позже звучал "Генеральный марш" – военная мелодия, которую несколько солдат из состава полкового оркестра исполняли на своих инструментах, маршируя взад-вперёд по улице. Это делалось для того, чтобы разбудить офицеров и их предупредить, что пора вставать, садиться на лошадей и присоединяться к полковым колоннам, намеревавшимся отправляться на раннюю утреннюю тренировку, пока солнце не стало уж очень жарким. И первыми словами песни (мотив которой, когда солдат дул в свою тубу, звучал как "уррр-уррр") были: "Всадники-други, в поход собирайтесь!"

Я любила эту мелодию! Она производила на меня неизгладимое впечатление. И с первых же нот, которые слышала, когда солдаты шли по улице, останавливаясь на десяток секунд перед домом каждого офицера, я вскакивала с кровати и подбегала к окну, чтобы посмотреть, как они проходили.

"Уррр-уррр", – выдували у моего забора, и по какой-то неведомой причине я дрожала всем телом, а моё сердце тянулось к Алексею.

Солдаты останавливались, дабы призвать "моего мужчину" к оружию, и, как и миллионы женщин до меня, я также на этот призыв откликалась. Никогда я не была так близка к тому, чтобы полюбить своего мужа, как в эти несколько минут каждое утро на рассвете. Так я и стояла у окна в чудесном настроении, испытывая за него гордость и даже невообразимую нежность, но дальше этого дело не заходило.

Я слышала, как он вставал и плескался в ванне, а после