Тамара. Роман о царской России - Ирина Владимировна Скарятина

подождём ещё немного, а потом пошлём за Профессором …" Тут она резко замолчала и в страхе на меня уставилась. Но где же был сейчас Профессор? Он ведь до сих пор ехал до Петербурга в том поезде.

"Батюшки, – простонала она, – вот так дела, вот так незадача! Ведь это из-за вашего хохота малыши так тряслись, что нынче, когда врача нету рядом, решили выбраться наружу. О, Боже, Боже! В какое же неподходящее время Вы надумали это устроить".

Та выглядела столь удручённой, что я вновь стала хихикать, пока меня опять не пронзили боли.

"Вот теперь нет никаких сомнений, – заявила она твёрдо. – Началось, и мы должны немедленно как-то вернуть Профессора".

После обсуждения с Алексеем было принято решение, что, поскольку поездов не предвиделось, тот должен был сесть в авто и съездить до Петербурга, чтобы привезти с собой Профессора и всех его сотрудников, а пока Анна Семёновна подготовила бы меня к испытанию.

"Будьте добры, по дороге забегите к матери княгини, – крикнула она вслед Алексею, когда он уже выходил из дома. – Но не позволяйте ей сей же час являться. Мне предстоит дел слишком много, и я бы предпочла, чтобы мне не мешали".

После его ухода она заставила меня пройти в гостиную, а сама быстро превратила спальню в настоящую операционную. Силами Сергея и прочих слуг моя большая кровать со всей другой мебелью была оттуда спешно вынесена, а вместо неё установлена с жёстким матрасом кушетка. Затем же дезинфицирующим средством помещение тщательно вымыли и внесли два новых стола с эмалированными столешницами. На одном из них она разместила ужасающий набор инструментов и автоклав для их стерилизации.

А я время от времени, в перерывах между схватками, заходила посмотреть, что та делала, и принимала в обустройстве своей комнаты самое активное участие.

"Правильно, – поддерживала меня Анна Семёновна. – Двигайтесь как можно больше. Чем активнее Вы сейчас будете, тем Вам будет легче позднее".

И так мы хлопотали с ней вместе, пока новая острая боль меня насквозь не пронзала и не вынуждала, остановившись, перевести дыхание.

"Но есть одна вещь, которую я делать запрещаю, – заявила она мне строго. – Вы не имеете права посещать фушный глозетт в одиночку. Это слишком опасное место, и скинуть туда детей я не позволю".

Первые схватки меня настигли совсем незадолго до полуночи. А теперь уже стало светать, и вдалеке слышались пастушья флейта и первые ноты "Генерального марша".

"Ох, мои малыши станут солдатами, – воскликнула я. – Послушайте, их уже зовут маршем на построение".

"Или же пастухами, – саркастически пробормотала Анна Семёновна, – если Вы, разумеется, в подобные приметы верите".

"Уррр-уррр", – раздался утробный голос тубы у нашего забора. Но на сей раз Алексея, чтобы выйти на этот зов, рядом не было: он до сих пор находился в дороге, возвращая Профессора и его окружение. И я задалась вопросом, как же все они умудрились в одном авто разместиться.

В конце концов они прибыли, все недовольные и сонные, за исключением Профессора, который, казалось, забыл о розыгрыше и теперь был воплощением деловитости. Он, очевидно, остался очень доволен приготовлениями Анны Семёновны, оценив их высоко и по достоинству.

"Она лучшая акушерка во всём городе, – поведал он одобрительно. – Просто сокровище! Только жаль, что вышла замуж так рано. Сейчас я буду принимать с нею двойню", – и он добродушно рассмеялся, а она, покраснев, выпорхнула из спальни.

Вскоре появились Мамуся и Танька, а за ними – Папуся, Дедуся и все остальные.

Няня тут же отвела меня в сторону и, слегка побрызгав святой водой на мои лицо и волосы, повесила мне на шею небольшую серебряную ладанку, которой предстояло помочь мне вынести предстоявшие часы тьмы и страдания.

"Её носили твои мама и бабушка, – промолвила она крайне серьёзно. – Ну, а теперь, голубка моя, настала твоя очередь. Да пребудет с тобой Господь, и пусть твой ангел-хранитель ни за что тебя не покинет, пока ты вновь не окажешься в безопасности".

Когда медработники отвернулись, Папуся тут же засунул под плоскую жёсткую подушку на кушетке чудотворный крест с мощами святого.

Затем мисс Бёрнс подошла со своим лекарством – миниатюрным зелёным флаконом с нюхательной солью, которую мне надлежало понюхать, если бы я почувствовала слабость.

Каждый из них что-то принёс с собою. Дедуся совершил несколько крестных знамений, намазав мне лоб, щёки, грудь, живот и руки – то есть почти всё сверху донизу – освящённым розовым маслом … Танька подарила мне прекрасную новую ночную рубашку, а Ванька выдал крошечную свистульку, в которую я должна была дунуть, если бы мне понадобилась его помощь в моей битве с медперсоналом.

"Я буду в соседней комнате, – ободрил он меня, – и как только услышу твой свист, сразу примчусь на подмогу".

Теперь весь дом был наполнен членами моей семьи, слугами и всевозможными медиками. На стеклянной веранде их всех поили чаем, и в перерывах между приступами боли мне также удалось, недолго во главе стола восседая, самой налить всем по паре-тройке чашек. Однако новые схватки стали такими мощными, что чай я пролила на ковёр, не удержав в своих ладонях чашку. После этого Анна Семёновна взяла меня за одну руку, а Танька – за другую, и мы втроём стали расхаживать по комнатам, периодически делая паузы, чтобы я могла, наклонившись, отдышаться. Потом мы отправлялись в путь снова, туда-сюда, туда-сюда, пока у нас не заболели ноги и не показалось, что мы уже много вёрст преодолели.

Время шло. Я полюбовалась и восходом солнца, и нашего полка прохождением, услышала и флейту пастуха, гнавшего в поля свою паству, и звуки "Генерального марша". Мало-помалу Красное просыпалось, и новый день брал своё начало.

Потом же полк вернулся, распевая одну из моих любимых песен. А позже появился старый торговец рыбой, крича: "Судакиии-дуракиии", – за которым вскоре последовал зов: "Сельдь из Голландии".

К этому времени промежутков между схватками почти не осталось, но, хотя Профессор и предложил мне прилечь, я всё равно ковылять продолжала, отчаянно цепляясь за Анну Семёновну и Таньку.

"Если разлягусь на кушетке, я пропала, – твердила я себе снова и снова. – Однако, на своих двоих оставшись, возможно, сумею убежать от смерти", – что, как заверил меня Ванька, было чисто животным инстинктом.

Боль, казалось, окружала меня накатывавшимися волнами. Я жила в мире боли. Она была везде и во всём. Каждый звук, который я слышала, вызывал её, и каждый мой вздох по ощущениям отзывался ею с удвоенной силой. Даже Ванька уже не мог заставить меня хоть капельку улыбнуться.

И вот