Тамара. Роман о царской России - Ирина Владимировна Скарятина

она стала непрерывно биться в моём измученном теле, разрывая его своими когтями, гигантскими, острыми и безжалостными. Тогда, охваченная страданием, я подумала о Прометее с его орлом и о спартанском мальчике с его лисёнком. Ох, разумеется, их боль была просто ничем по сравнению с этой. Так почему никто не предупредил меня о том, что мне предстояло выдержать?

"О, о, я больше не в силах терпеть это, – закричала я, цепляясь за Таньку и вонзаясь ногтями в её руку. – Кто-нибудь, вы слышите, пожалуйста, помогите мне, прошу вас, Христа ради! Глядите, я уже умоляю, как нищенка …"

"Так ты же и есть такая, – с видимым безразличием бросил Ванька, хотя по щекам его струились слёзы. – Нищая скотинка, что выпрашивает всё и у всех, как обычно. Ну-ка, взбодрись, чёртова старая дура, ни в жизнь не поверю, будь ты проклята, чтоб у тебя всё было настолько плохо!"

"Следи за языком, Ванька!" – запричитала мисс Бёрнс, как водится, удивлённая и шокированная.

На какую-то долю секунды дурацкое старое обращение помогло, но лишь на долю секунды.

"Пора", – сказал Профессор, поднимаясь из-за стола, за которым пил чай чашку за чашкой. Его голос прозвучал Трубным зовом. Ну, вот оно и свершилось! Сбежать уже было невозможно. И я сочла себя погибшей.

"Давай, детка, держись за меня, скоро всё будет в порядке", – и вместе с Анной Семёновной он, отведя меня в спальню, помог залезть на кушетку. Та была, как доска, жёсткой и столь узка, что я чуть не свалилась.

"А теперь, вы все, свои места займите", – повелел он резким и властным тоном, и тогда его подчинённые сразу со всех сторон меня обступили. В отчаянии я глядела в их холодные, бесстрастные лица. Я видела, что никому из них не было дела до того, что со мной происходило. Для них это была обычная работа, пока меня четвертовали на дыбе. И в ужасе на них взирая, я вдруг вспомнила о Ванькиной свистульке, которую так в кулаке и сжимала. Поспешно засунув ту в рот, я яростно засвистела.

"Я здесь!" – врываясь в спальню, истошно заревел Ванька, однако Папуся с Дедусей на пороге его отловили и, скрутив, потащили обратно.

"Ради всего святого! Неужели мы не можем хоть недолго побыть в тишине и покое? – требовательно рявкнул Профессор. – В чём дело? Что тут происходит? Поверьте, это последний раз, когда я принимаю роды в таком месте! Будто на восточном базаре! А теперь все, кто здесь не нужен, живо убирайтесь отсюда! Слышите меня? Убирайтесь! … Держите её сейчас же", – приказал он, поворачиваясь обратно к своему медперсоналу.

И тут же они меня схватили: двое придавили мои плечи, двое держали за руки, а ещё двое зафиксировали ноги – со всех сторон прижали к кушетке, навалившись всем своим весом.

"Только мать пациентки может побыть рядом с нею", – затем разрешил Профессор, и к нам подошла Мамуся, горько при этом рыдая, и нежно положила ладонь на моё предплечье. Мне стало казаться, что в маленькой спальне совсем не хватало воздуха, и тогда, почти задыхаясь, я запрокинула голову.

"Ох, не делай этого! – тут же закричала Мамуся, возвращая мою голову на место. – Ты же этим испортишь, поверь мне, линию своей шеи".

"Я вынужден попросить Вас не вмешиваться, —одёрнул её Профессор. – Нынче совсем не время о красоте печься! Коли ей нужно продышаться, то пусть делает так, как удобно. И пусть лежит ровно, быстро уберите подушку!"

Но когда те её убрали, был найден чудотворный крест Папуси.

"Батюшки, что он тут делает?!" – закричали они все разом. – Надо убрать его тоже, так как, видимо, его не протёрли!"

Однако Папуся, стоявший у двери и с тревогой за всем наблюдавший, издал громкий возглас протеста.

"Нет, нет, не смейте к нему прикасаться! – воскликнул он возмущённо. – Оставьте его на месте".

"О, ладно, ладно, – проворчал один из ассистентов, – мы только завернём его в чистое полотенце".

На том они и порешили.

В эту секунду раздался шум крыльев, и в спальню влетел Попо́, гортанно крича во весь голос.

"Поймайте скорее птицу, уберите её отсюда", – гневно заорал Профессор.

"Кыш, кыш", – раздались вокруг меня беспомощные вопли, поскольку никто из них не мог оставить своё место у кушетки …

В комнату с метлой вбежал Сергей и замахал ею на попугая, на что тот, сердито захлопав крыльями, принялся кричать пуще прежнего. Но никто, кроме меня, в результате так и не смог с Попо́ справиться.

"Улетай, Попо́", – удалось мне выдавить сквозь зубы, однако, заслышав мой голос, старая птица издала радостный клёкот и проворно уселась на самый край кушетки прямо у меня в изголовье. И там стала что-то ласково мне гугукать, а затем, немного наклонившись, любовно клюнула меня в щёку.

"Всему есть предел! – в ярости заорал Профессор. – Сначала эта грязная птица, а теперь грязную метлу притащили! Вы что, все тут с ума посходили? Немедленно уберите попугая".

Но никто не осмелился к нему прикоснуться, поскольку клюв у него был гигантским, и каждый раз, когда кто-то протягивал руку, он свирепо его ощеривал, грозно махая при этом крыльями. В итоге на него набросили широченное полотенце, смоченное в дезинфицирующем средстве, и, возмущённо потараторив, он всё-таки вскорости успокоился, хотя и намертво вцепился в облюбованный край кушетки.

Боль охватила меня всю, не давая ни секунды передышки. То были океан, планета, галактика, вселенная боли. Я и сама являлась болью, и больше ничего не существовало под солнцем.

"Ай", – слышала я свои пронзительные визги, и: "Ай", – Попо́ им очень точно вторил.

"Невозможно отличить, кто есть кто! Я никогда в жизни не ассистировал при таких родах, – вне себя от ярости прорычал Профессор. – Кто-нибудь унесёт отсюда эту чёртову птицу?"

Но Попо́, избавившийся от мокрого полотенца и благодаря ему тщательно очищенный, вдруг прочно уселся на моей голове, отказываясь сдвинуться с места.

"У неё в волосах его когти. Будем его убирать, он их точно выдерет", – в ответ простонала Мамуся.

"Ладно, ладно! Тогда о нём позабудьте. Ведь дети уже на подходе! Передайте ей бразды правления".

И в мои ледяные дрожавшие руки кто-то вложил два полотенца, привязанных к изножью кушетки.

"Представьте, будто Вы сейчас правите тройкой взбесившихся лошадей, изо всех сил назад тяните – закричал мне на ухо Профессор, – и тужьтесь, тужьтесь посильнее!"

Я послушалась, и новая страшная боль пронзила всё мое тело. На сей раз как ножом вспороли.

"Отлично! Всё закончится через минуту. Теперь хлороформ ей дайте", – приказал кому-то Профессор, и тут