Хроники «Бычьего глаза» Том I. Часть 2 - Жорж Тушар-Лафосс

более лукавые, нежели умные, нос и рот дурно очерчены. Лицо бледно и нельзя сказать, чтобы было красиво; но за всем тем в целом физиономия его имеет выражение. Лозен самый честолюбивейший из придворных, а так как он непостоянен и капризен, то недостигнутая им цель никогда не та, на которой он хочет остановиться. Будучи завистливым, он постоянно завидует богатствам или успехам других; насколько он этого достиг – добыча теряет уже для него прелесть и он стремится обобрать другого. По своему характеру этот господин не может иметь друзей: он сердит, дик и с удовольствием пользуется случаем ненавидеть. Если иногда у Лозена и являются проблески веселости, то эта мимолетная веселость разражается в злости; можно сказать, что ум свой он употребляет для того, чтобы отыскать недостатки даже у тех, кого он считает друзьями и в ком с любовью находит смешное. Граф обладает храбростью, которая становится опасной – от его необыкновенного искусства владеть оружием, поэтому он старается быть гордым до нахальства, в то время как перед сильными, от кого зависит, он унижается до лакейства. Однако же, этот человек, будучи таким как я описала его, нравился почти всем придворным дамам; большая часть из них хвастают между собой, что уступили ему, а другие сожалеют о своей суровости… Из этого можно заключить, что Лозен обладает тайной нравиться женщинам, что Мадемуазель сама убеждена в этом, ибо сгорает нетерпением выйти за него замуж.

В продолжение всего прошлого месяца при дворе происходили споры об этом странном союзе, на который девица Монпансье открыто заявила желание. Королева, Монсье, Мадам и даже госпожа Монтеспан объясняли королю все, что в подобном союзе было противного достоинству трона, к которому Мадемуазель довольно близка, как двоюродная сестра его величества. Людовик ХIV сознавал справедливость этих замечаний, но он любил Лозена; притом же он не считал себя вправе осудить на безбрачие свою родственницу, которая, достигнув сорокатрехлетнего возраста, не могла уже более претендовать на какого-нибудь царственного жениха.

– Вам хорошо говорить, сказал он Марии-Терезии, Генриетте и фаворитке: – вам хорошо говорить, потому что вы больше не девицы; но вы попробуйте хоть немного побыть на месте этой бедной девушки.

– Государь, отвечала королева: – ей нет недостатка в помощи неба…

– Не забывайте, что к этой помощи вы не прочь присоединять по временам и помощь земную.

– Мадемуазель, в ее лета, заметила госпожа Монтеспан: – должна отказаться…

– Но вы сами, маркиза, перебил король: – дадите ли обязательство сделать подобное отречение в пятьдесят лет?

– Ваше величество всегда сострадательны, возразила королева почти лукавым тоном.

– Вы должны признаться своему духовнику в этой злой шутке, сказал король, засмеявшись.

– Итак, ваше величество, вы позволяете графу Лозену вступить с вами в родство? продолжала фаворитка.

– А разве вам хотелось бы, чтобы он сделался вашим родственником?

– Ваше величество изволите иногда шутить.

– Однако пора поговорить серьезно. Лозен умный человек, храбрый офицер и дворянин хорошего рода; брак его с Мадемуазель не может повредить моей славе, но составит счастье моей родственницы и его собственное. Как бы то ни было, я подпишу.

– Ясно видно, сказала королева, уходя; – что ваше величество ни в чем не может отказать любви.

– Может быть, я уступал бы ей и менее, возразил, сухо король: – если бы вы были к ней более великодушны.

– Не я, государь, храню ее сокровищницу, сказала королева, бросив знаменательный взгляд на госпожу Монтеспан… Потом, сделав королю низкий реверанс, она ушла из комнаты.

Мадемуазель получила дозволение на брак с Лозеном; готовился контракт; фаворит, который должен был принять титул герцога Монпансье, получал громадное состояние[63]; король написал ко всем иностранным дворам об имеющем быть бракосочетании своей кузины. Но фортуна ветрена; Лозен вместо того, чтобы овладеть ею, когда имел к тому возможность, забавлялся безделицами, которые дали этому ветреному божеству время ускользнуть от него. Упоенный своим будущим торжеством, фаворит хотел 'придать ему всевозможный блеск; он потерял восемь или десять дней на приготовления. В это время Принц с сыном явились к королю и, бросившись к ногам его, описали самыми мрачными красками позор, какой предположенное супружество бросало на королевскую фамилию, на этот благородный род, сохранявший столько веков свою славу без пятна; и которую могло помрачить приготовлявшееся событие. Господа Конде затронули чувствительную струну: возбужденная гордость короля сделала в одну минуту больше, нежели все настояния двора в течение целого месяца: он взял назад слово, данное Лозену и написал иностранным дворам об отмене предполагавшегося брака.

Гораздо легче понять, нежели описать бешенство графа при этой роковой новости. Обманутый в самом пламенном своем стремлении – в честолюбии, оскорбленный в гордости, составляющей основу его характера, он разразился в проклятиях. Людовику ХIV, в проклятиях, которые к счастью были услышаны лишь несколькими преданными слугами. Но Лозен этим не ограничился; он поспешил во дворец и так сказать, силой проник в покои госпожи Монтеспан, где в то время находился Людовик XIV.

– Государь, сказал резко граф, не извиняясь даже в своем неуместном появлении: – я пришел спросить у вашего величества, чем я заслужил такое оскорбление.

– Э, друг мой, успокойтесь, сказал кротко король, который сознавал все, что было извинительного в гневе фаворита.

– Нет, государь, нет, я не могу перенести подобного унижения, сказал громко Лозен, отдавая королю свою шпагу: вы отняли у меня честь, возьмите же мою жизнь… возьмите. Я не хочу ее больше, я гнушаюсь ее…

– Успокойтесь, граф, молвил король с прежней кротостью: – я понимаю ваше прискорбное положение; но я вас вознагражу – я возвышу вас до такой степени, что вы перестанете сожалеть о супружестве, которое я должен был запретить.

– Я не желаю подарков вашего величества, я не должен ничего принимать от государя, который…

– Господин Лозен! воскликнул король громовым голосом, при звуках которого вбежала испуганная госпожа Монтеспан.

– Идите, коварная, идите наслаждаться своим делом, сказал граф фаворитке. – Это вы, да, вы обрушили стыд на мою голову… Вы боялись утратить немного своего влияния.

– Уйдите, граф! продолжал король, гордость которого возмутилась: – уйдите. Я прощаю ваше увлечение, но не смейте являться ко двору иначе как смиренным и покорным.

– Вот ваши любимые слова, государь; вам нужны только рабы. Если случайно ваша прихоть дозволит им поднять голову, они должны быть готовы опустить ее и погрузиться в прах, как только оканчивается эта прихоть. Я прошу дозволения вашего величества удалиться; я любил служить, но никогда не сумею пресмыкаться…

И Лозен вышел, не поклонившись.

В то время, когда эта сцена происходила в Сен-Жермене, Мадемуазель, запершись в Люксембургском дворце, разражается плачем и стенаниями. Она несколько дней