Мои друзья - Хишам Матар
Я прочел письмо сразу же, как оно пришло, примерно в три часа ночи по моему времени. В те дни мне редко удавалось заснуть. Я представлял, как Хосам сидит в чужой комнате в Мисрате[3], представлял, как экран телефона подсвечивает его лицо голубым. Мисрата в 150 милях к северо-западу от Сирта – туда, как написал Хосам, они вместе с остальными бойцами приволокли труп диктатора.
Несколько дней спустя, когда Хосам вернулся к семье в Бенгази, он прислал сообщение:
ПОМНИШЬ ФАЭТОНА?
ОН БЫЛ ОДЕРЖИМ ИДЕЕЙ ДОКАЗАТЬ, ЧТО ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ЯВЛЯЕТСЯ СЫНОМ СВОЕГО ОТЦА. «ТУТ УВИДАЛ ФАЭТОН СО ВСЕХ СТОРОН ЗАПЫЛАВШИЙ/МИР… ЛИВИЯ СТАЛА СУХА, – ВСЯ ЗНОЕМ ПОХИЩЕНА ВЛАГА»[4]. ЕСЛИ ВЕРИТЬ ОВИДИЮ, НАША СТРАНА СГОРЕЛА ИЗ-ЗА СВАРЫ МЕЖДУ ОТЦОМ И СЫНОМ.
В ЭТИ ПОСЛЕДНИЕ МЕСЯЦЫ НЕПРЕРЫВНЫХ БОЕВ, БЕССОННЫХ НОЧЕЙ, ВЕЧНО В ПУТИ, Я ЧАСТО ЗАДУМЫВАЛСЯ ОБ ЭТОЙ ИСТОРИИ.
ЧТОБЫ В ИТОГЕ НАЙТИ ЕГО, НАШЕГО СПЯТИВШЕГО ОТЦА, СПРЯТАВШЕГОСЯ В ДРЕНАЖНОЙ ТРУБЕ В ТЕХ САМЫХ ДИКИХ ПЕСКАХ.
Вскоре после этих событий Хосам женился на Малак. У супругов родился ребенок. Хосам работал в новом министерстве культуры, а когда все посыпалось и многочисленные группировки, боровшиеся за власть, обратили оружие друг против друга, он отошел от публичной деятельности, и в какой-то момент, пять лет спустя после его возвращения в Ливию, они с Малак решили эмигрировать в Америку, вместе с Анжеликой, своей четырехлетней дочерью.
4
Едва приземлившись в Сан-Франциско, я уже влюбилась, – написала Малак Хосаму вчера вечером, когда мы с ним собирались ужинать. Он прочел мне сообщение целиком, а потом добавил, скорее себе самому, глядя в телефон:
– Там сейчас полдень. Интересно, что у них будет на обед?
Уже через три дня они встретятся и поедут на север, два часа до Пойнт-Рейес. Все уже готово.
– Я никогда не был в Америке, – напомнил он мне, когда мы ехали в автобусе. – Но эти последние недели мысленно разглядываю ее. Северная Калифорния. Кипарисы я знаю. Но чем пахнет секвойя?
Чуть позже, когда автобус свернул на Марилебон-роуд, он спросил:
– Думаешь, это хорошая мысль? Америка – в смысле, поселиться там?
Я хотел промолчать, изобразить равнодушие, отчасти по доброте, а отчасти из мести за те времена, когда он указывал мне, что я должен делать, как должен вести «более полную и активную жизнь», так он однажды выразился, и вернуться в Ливию.
– Это хорошее место, чтобы растить ребенка, – сказал я наконец, хотя понятия не имел, правда ли Америка хорошее место для детей и на что вообще теоретически может быть похоже такое место, из каких элементов оно может состоять и какими свойствами обладать. – Особенно Калифорния, – продолжал я. – Солнечный штат.
Хосам рассмеялся.
– Да бога ради, – усмехнулся он. – Не вздумай отправиться во Флориду, рассчитывая найти меня там. Ты же навестишь нас, правда? В смысле, я знаю, у тебя пунктик насчет полетов.
Я летал самолетом единственный раз в жизни, из Бенгази в Лондон, и это было в сентябре 1983 года. В 2011-м, вскоре после Революции 17 февраля, думая о возвращении домой, я планировал поездку по суше. Хосам сказал, что поедет со мной. «Чтобы одновременно ступить на родную землю». Путешествие заняло бы три дня – несколько поездов и паром до Сицилии, потом до Мальты, а оттуда катер на воздушной подушке, который добирается до Триполи за пару часов. Я мысленно представлял все это и видел, как приближается родной берег и ветер шумит у нас в ушах, так что трудно расслышать, что мы говорим.
– Точно, – согласился я. – Солнечный штат – это Флорида. Я рад буду навестить тебя в Калифорнии.
Он, кажется, поверил.
– Кто знает, – с деланым воодушевлением продолжал он. – Может, тебе так понравится, что захочешь остаться. Билет в один конец. Мы снова станем соседями. И у Анжелики будет дядюшка рядом.
Я представил, как сажусь в самолет, с таблетками снотворного в кармане.
На вокзал Сент-Панкрас мы прибыли загодя. Я предложил посидеть в кафе в мезонине вокзала Кингс-Кросс.
– Не так шумно, – объяснил я.
На самом деле я хотел, чтобы вокруг были те, кто регулярно ездит поездом, – люди, возвращающиеся домой с работы или уезжающие на выходные, они как-то поспокойнее и выражают свои восторги более сдержанно. Регулярно посещая Британскую библиотеку, расположенную по соседству, я заходил сюда, перед тем как возвращаться домой, в это самое кафе, чтобы поглазеть на этот человеческий театр, который вдобавок становился еще более захватывающим, когда кто-то вдруг бежал с объятиями навстречу другому или утирал слезы, направляясь к поезду.
Мы заказали кофе и сели не лицом друг к другу, а по одну сторону маленького круглого столика, как два старикана, созерцающие окружающий мир или ожидающие, что Мустафа, третий из нашего треугольника, чудесным образом появится и присоединится к нам. Но Мустафа вернулся в Ливию и маловероятно, что когда-нибудь ее покинет. Два ближайших моих друга разъехались в противоположные стороны: Мустафа – обратно в прошлое, а Хосам – в будущее.
Я подозревал, что Хосам тоже, с этим своим маленьким чемоданчиком рядом, чувствовал, что напрасно тянет время, стремясь поскорее покончить с этим моментом и отправиться в путешествие. Мы выпили свои эспрессо и обнялись – возможно, подумал я, в последний раз.
Мы познакомились в 1995-м, когда ему было тридцать пять, а мне двадцать девять, и хотя мы знали друг друга уже двадцать один год, я удивился, услышав, как он прошептал: «Мой единственный настоящий друг», выпалив эти слова стремительно и с глубоким чувством, как будто это было вынужденное признание, как будто в тот момент и вопреки общим законам беседы речь предшествовала мысли и он – точно так же, как и я – впервые осознал смысл этих слов и – возможно,
