Мои друзья - Хишам Матар

лет до того, как я встретил Хосама Зова и даже узнал, что он реально существующий человек, я услышал о нем по «Арабской службе Би-би-си», сидя за нашим кухонным столом в Бенгази, совершенно завороженный рассказом, что написал Хосам. Это событие стало гораздо более ярким и важным еще и потому, что рассказ читал легендарный ведущий и журналист Мохаммед Мустафа Рамадан, уроженец нашего города и звездный диктор Би-би-си. Мне было четырнадцать, и мы четверо – родители, моя тринадцатилетняя сестра Суад и я – только что закончили обедать и сидели вокруг стола, ели апельсины. Как раз был сезон, и комнату наполнял цитрусовый аромат. Кожура, которую мама снимала одной длинной спиралью, колечками ложилась на стол. Радио фоном бормотало что-то, настроенное, как всегда, на «Арабскую службу Би-би-си». Сурово ударил Биг-Бен. Как и многие тогда в арабском мире и бывших колониях, я услышал Лондон задолго до того, как увидел его. Я представлял, что его знаменитая часовая башня стоит в самом центре, а город, его дома, площади и улицы расположены вокруг нее вроде деамбулатория собора.

Хади Лондон. Это Лондон, объявил Мохаммед Мустафа Рамадан, – слова, которые всегда следовали за боем часов и открывали час новостей.

Узнав голос, мама пошла прибавить громкость. Мы считали Мохаммеда Мустафу Рамадана своим и сходились во мнении, что от легкого акцента Бенгази голос его звучит еще приятнее. Однако мои родители не могли, даже в пределах маленькой и знакомой социальной структуры нашего города, вычислить его семью, что делало необычное, составленное из трех имя еще более загадочным. Это придавало веса утверждению отца, что это псевдоним, который взял себе смелый журналист, чтобы его не обнаружили. Но, несмотря на его авторитет на Би-би-си, – и это раздражало диктатуру, несмотря на ежедневную колонку а газете «Аль-Араб», где он в резкой форме разоблачал репрессивную подноготную ливийского и прочих арабских режимов, – несмотря на все это, поступок, который он совершил тогда, стал самым дерзким из всего сделанного им, особенно в свете последовавших затем трагических событий. Этот поступок оказался тем самым рубежом, за которым ничто уже не было прежним ни для него, ни – хотя тогда я этого не знал – для меня.

Когда я оглядываюсь назад, пытаясь припомнить первую встречу с Хосамом, память неизменно возвращает меня к тому роковому дню на нашей кухне в Бенгази – в доме, которого больше нет, каждый древний камень которого обратился в руины, но который я по-прежнему могу ясно представить в воображении, войти в него, как в реальное место, – где вместе со своей семьей я слушал историю, которую никогда не смогу забыть, и которая, как я сегодня понимаю, направила мою жизнь к нынешнему моменту.

– Мои коллеги и я, – начал Мохаммед Мустафа Рамадан, – решили, если вы, любезные слушатели, позволите, сделать нечто, чего никогда прежде не делали.

Отец подкрутил радио погромче и, хотя мы и так напряженно слушали, попросил сидеть тихо, отчего мама засмеялась, вынудив его повторить просьбу.

– Мы решили, что прежде, чем, как всегда, сообщить новости, мы прочтем вам рассказ. Да, небольшое литературное произведение. Мы понимаем, это чрезвычайно необычно. Однако мы руководствуемся мнением, что порой плод воображения оказывается более существенным, чем факты.

Здесь – то ли для пущего драматического эффекта, то ли потому, что кто-то в студии пытался убедить его передумать, – Мохаммед Мустафа Рамадан выдержал паузу в четыре-пять секунд, которые показались вечностью.

– Автор, – продолжил он, – молодой ливийский студент из Тринити-колледжа в Дублине, почтенного ирландского университета, где учились Оскар Уайльд и Сэмюэл Беккет. – Затем он произнес имя – медленно, тщательно выговаривая, как будто буквы были сделаны из хрупкого стекла: – Хосам Зова.

Последовала еще одна пауза.

– Никогда о нем не слышала, – сказала мама. Посмотрела на отца, но тот помотал головой.

– Чтобы не оставалось никаких недоговоренностей, – продолжал Мохаммед Мустафа Рамадан, – господин Зова не только мой соотечественник, но и друг. Для меня большая честь называть его другом. Но уверяю вас, дорогие слушатели, я вовсе не предвзят в силу личной привязанности. Рассказ опубликован сегодня в газете, которая останется безымянной, но вам, я уверен, она знакома.

– «Аль-Араб», – пробормотала мама.

Отец моргнул, подтверждая.

– Она издается и печатается здесь, в Лондоне, – сказал Мохаммед Мустафа Рамадан.

– Видишь? – обрадовалась мама.

– Но из-за своей свободной и откровенной позиции она запрещена почти во всех арабских странах. Таково наше настоящее, наше плачевное настоящее.

Слово «настоящее», повторенное дважды, на миг повисло над нами.

Мохаммед Мустафа Рамадан объявил название рассказа, «Отданное и Возвращенное», и начал читать. Отец напряженно уставился в пространство перед собой. Суад время от времени поднимала взгляд от стола и поглядывала в мою сторону, или на маму, или на отца. Мама не сводила глаз с меня.

Прежде чем надеть носки, мужчина улегся на спину посреди комнаты и попытался припомнить, где он находится. Вокруг его тела бродила кошка. Влажный кончик носа коснулся большого пальца его левой ноги. Кошка начала лизать палец. Ощущение не было неприятным. Он почувствовал ее быстрое дыхание, когда животное принялось нежно, почти влюбленно покусывать мягкую кожу. Вот она, утонченность современной жизни, подумал он, соглашаясь, что удобные хлопковые носки, туфли и тапочки изнежили его ноги. Но потом кошка куснула, прогрызая кожу. Укус был стремительным и точным, однако боль тут же начала отступать, как только кошка принялась слизывать кровь. Она притихла на миг, потом мурлыкнула, помолчала и замурчала дальше. Он почувствовал неожиданное удовлетворение от ее удовольствия. Подумал, что ему тоже стоит ненадолго прикрыть глаза. Когда он очнулся, мерный ритм кошачьего дыхания все еще звучал возле его ноги. Она опять лизнула саднящее место, потом занялась своей собственной лапой, тщательно вылизывая, помогая себе зубами, выгрызая и выскребая начисто. Посидела безучастно, разглядывая его ногу, прежде чем вновь вонзить зубы в палец и вырвать кусок плоти. Он приподнял голову, в глазах ее не было ни злобы, ни раскаяния, она просто в упор уставилась на него. Он опустил голову. Боль была невыносимой и острой, но все же, подумал мужчина, «невыносимая» – неправильное слово. Если уж на то пошло, как раз на удивление терпимая. Он продолжал лежать на полу, пока кошка усердно и спокойно работала. Всякий раз, зализав и успокоив рану, она отгрызала еще кусочек плоти, пока с пальцем не было покончено. И перешла к следующему.

Странно, но пока кошка ела, человек начал видеть – так ясно, словно перед глазами прокручивали фильм – историю своих пальцев, от их жизни в утробе до настоящего времени, их приключения и