Мои друзья - Хишам Матар

злоключения, которые были его собственными, но явлены в насмешливо героических пропорциях, так что пока его поедали, он чувствовал, что его заодно и оплакивают, пускай и саркастически. Это гротескное зрелище его жизни становилось все более гипнотическим по мере того, как кошка следовала своему дьявольскому плану. Она трудилась с несомненной решительностью. Она постепенно пожирала ноги и руки человека, а он продолжал наблюдать и дивиться истории жизни своих конечностей, воспоминаниям, утраченным, но теперь пойманным разом, будто сетью, продолжал изумляться подробному пересказу скромной жизни. Хотя кошачий аппетит казался бездонным, особенно для существа ее размера, она не торопилась удовлетворить его, и эта уверенность была, как в итоге выяснилось, ее самым радикальным оружием. Теперь от человека остались лишь голова и торс. Голова, которая, как он рассудил, была единственной вещью, без которой он действительно не мог обойтись, оставалась абсолютно нетронутой. Кошка медленно обошла, задержалась возле его левого уха, словно намереваясь сказать нечто невероятно важное. Но вместо этого он услышал свой собственный голос.

Вплоть до этого момента Мохаммед Мустафа Рамадан читал сдержанно и хладнокровно, бесстрастным тоном новостного репортера, но тут легкая дрожь – будто перышко, трепещущее в гнезде – охватила его гортань. Он замолчал, потом повторил последнюю фразу, «Вместо этого он услышал свой собственный голос». Не помогло, диктор не смог справиться с эмоциями.

Он открыл рот и сказал: «Нет». Слово заполнило всю комнату. Оно прозвучало поразительно отчетливо. Он знал, что говорит не только за себя. Кошка подняла голову и удалилась, позволив человеку вернуться наконец к прежней жизни.

Рассказ был таким коротким, что у Мохаммеда Мустафы Рамадана ушло чуть больше минуты, чтобы его прочесть. Я не понимал, что с этим делать. Во мне как будто поселился вирус. В последующие дни и недели я пытался выбросить этот рассказ из головы, но он засел там, в глубине, и возникал в самые неподходящие моменты: когда я в темноте дожидался школьного автобуса в тот неопределенный час, когда день начался, но рассвет еще не наступил, или когда приходила моя очередь мести внутренний дворик, спрятавшийся в центре дома, точно тайна, распахнутая небесам, но невидимая никому из соседей, так что можно ходить голышом и никто никогда не узнает. Я думал про то, как Хосам Зова описал поражение, которое было одновременно и победой. И каждый раз меня окутывала клаустрофобная атмосфера рассказа, столь жутко проявлявшаяся в необъяснимом несопротивлении человека, которое обретало особый трагизм из-за того, насколько эффективным оказался его протест, когда в конце концов он позволил его себе. Рассказ проник в мои сны, где иногда я видел себя в виде фигуры, лишенной конечностей, постоянно нуждающейся в заботе. Самое яркое, что я помню из этих снов, – дикое чувство беспомощности. И это, наряду с тем, что случилось с Мохаммедом Мустафой Рамаданом вскоре после чтения рассказа, напугало меня. Я осознал – молча и тайно, чрезвычайно остро – хрупкость всего, чем дорожил: моей семьи, моего собственного самоощущения, моего будущего, которое я позволил себе ожидать.

6

Тайна, окружавшая личность Хосама Зова, взбудоражила моих родителей, особенно отца. Он был историком, представителем первого после обретения независимости поколения, закончившего университет, то есть, учитывая ограничения, которые итальянская оккупация налагала на ливийцев, был среди первых людей в стране, получивших высшее образование. А потом и докторскую степень в Каирском университете.

Когда я рос, отец был для меня авторитетным примером человека, который верит во время, в стремление людей его измерить, но вместе с тем и в его превосходство над человеческими делами – в то, что каждый человек, его деяния и нрав, не только подвластны времени, но будут обнажены им, что подлинная природа вещей сокрыта, а задача текущих дней – снимать слой за слоем.

После 1969-го, того самого года, когда Каддафи захватил власть, мой отец тихо ушел в отставку с академических позиций и прибыльных должностей в финансируемых государством комитетах и скрылся в работе, которая не соответствовала ни его таланту, ни амбициям: он стал учителем всеобщей истории в средней школе в бедном районе Бенгази. Со временем его повысили до директора школы. Он принял эту должность только потому, что отказ вызвал бы подозрения. Я помню, слышал, как отец однажды рассказывал маме про затяжной конфликт среди учителей, который он пытался разрешить, а потом после секундной паузы смиренно вынес себе вердикт: «Почти всегда лучше оставить все как есть. Большинство проблем имеют свойство разрешаться сами собой». Такой же совет он не раз давал моей сестре Суад и мне. Не могло быть и речи о том, чтобы мы поступили в его школу, поскольку его могли обвинить в использовании служебного положения. Но, невзирая на всю его осторожность, время от времени облако смутной паранойи опускалось на отца и он начинал подозревать, что кто-то где-то замышляет его дискредитировать.

Отец был одержим политической историей арабского мира, особенно ростом национализма, который он любил называть «прощальным подарком колонизаторов». Папа занимался своими исследованиями по вечерам, в свободное время, никогда не публикуя ни слова из них. Подобная тактика превратила его призвание в хобби и убежище. Стены его домашнего кабинета были от пола до потолка заставлены книгами об Османской империи, итальянском вторжении в Ливию, британском мандате в Палестине. Стопки книг высились и шаткими колоннами на полу, напоминая древний башенный город Йемена.

В те времена я считал отца человеком, живущим в убеждении, что мир в нем не нуждается. Порой я обвинял его не в недостатке смелости, но в худшем – недостатке веры. Прошло больше трех лет с тех пор, как мы вместе слушали рассказ Хосама Зова, и я уехал учиться в Британию, увезя с собой эту искаженную тень, ложную, как все представления, которые я создал о своем отце. Я принес ее с собой, когда стоял перед ливийским посольством на Сент-Джеймс-сквер, в сердце Лондона, участвуя в своей первой политической демонстрации. Вот, говорил я себе, теперь ты знаешь, что ты – не он. И даже несколько минут спустя, когда засвистели пули и начался хаос, я подумал об отце, человеке, который верил, что «почти всегда лучше оставить все как есть», как о кротком, молчаливом и бесцветном фоне, на котором моя жизнь выглядит бурной и вдохновенной.

Но прежде всего этого, сразу после радиопередачи, отец начал разбираться с личностью таинственного автора, и потому первые сведения о Хосаме Зова я получил от своего отца.

– Зова – известная семья, – рассказал отец. – Сиди Раджаб Зова