Хроники «Бычьего глаза» Том I. Часть 2 - Жорж Тушар-Лафосс

уборе заметна простота; платье его темных цветов с узеньким шитьем, которое никогда не покрывает даже швов его талии, хотя это вообще принято у знатных вельмож. Его величество часто надевает одежду из гладкого бархата с золотыми пуговицами. Жилет у него суконный или атласный, богато вышитый, красного, голубого или зеленого цвета. Шляпа обшита испанскими кружевами и украшена белым пером. Никогда он не носит колец, но и пряжки на башмаках и на подвязках, а также и на шляпе – обделаны богатыми алмазами. Под кафтаном Людовик ХIV надевает голубую ленту; только при больших торжествах он повязывает ее сверху и тогда лента украшена драгоценными камнями.

Сегодня я присутствовала на великолепнейшем и бесполезнейшем празднестве, какое когда-либо видано в Париже: это была карусель, данная королем на большой площади между Лувром и Тюильри[28]. Бойцы были разделены на пять кадрилей – резкая смесь народов и эпох, в которой обращалось только внимание на пышность костюма. Король находился во главе римлян; Монсье предводительствовал персиянами; герцог энгиэнский шел с индийцами; принц Конде в чалме фигурировал между турками; немного дикий любитель приключений, романический и во всем оригинальный герцог Гиз – избрал себе костюм американцев. Окружность всей площади была застроена скамьями, покрытыми дорогой материей; против Луврских. ворот возвышалась ложа, покрытая фиолетовым бархатом, усеянным золотыми лилиями. Полы этого богатаго шатра были приподняты толстыми золотыми шнурами; на оконечностях которых на витых лентах висели желуди. Сверху блистел герб Франции на вызолоченном серебряном щите. Там сидели обе королевы и эта несчастная Генриетта Французская, супруг которой несколько лет назад сложил голову на эшафоте, воздвигнутом Кромвелем. Но празднество давалось не в честь этих высокопоставленных особ: среди трех тысяч дам, собравшихся вокруг площади, была одна, скрывавшаяся в толпе, которая, по мнению короля должна была приписывать себе эту блестящую дань. Она это знала, но скромно наслаждалась своим торжеством.

Никогда, может быть, невиданно столько золота и столько драгоценных камней, сколько было собрано их на зрителях, а в особенности на действующих лицах этого великолепного зрелища. Бойцы до такой степени украсили себя дорогими материями и драгоценностями, что лошади их гнулись под тяжестью богатств: эти гордые скакуны были совершенно покрыты, так что исчезали их грациозные, стройные формы.

Граф Ссо, знаменитый своими волокитствами и мотовством, выиграл награду, которую и получил, стоя на коленях, из рук вдовствующей королевы… Почти возле меня сидела молодая девица, которой я не наименую, потому что она слишком уж себе изменила. В продолжение битвы она вся трепетала от беспокойства, а когда при звуках труб провозгласили победу, она воскликнула: «О, это он»! Не было для меня сомнения, что красивый победитель обладает сердцем моей соседки… Но, увы, по жесту, столь же равнодушному, сколько и смелому, которым он ответил на огненный взор девицы, я убедилась, что любовь бедной малютки бросила уже все сокровища к ногам ветреного графа Ссо.

Меркурий, издаваемый Визе, сообщает о смерти Адама Билло, так называемого «Неверского Столяра», известного несколькими стихотворениями, исполненными пыла и веселости. Этот ремесленник-поэт отвергнул некогда блестящие предложения кардинала Ришльё переселиться в Париж; Адам боялся для своей музы столичного воздуха; он продолжал стихотворствовать, пить и строгать своим рубанком на берегу Луары, и был доволен своей судьбой.

Одна придворная интрига, что я говорю – интрига постели, прекращает общественные дела и отвлекает наших министров от их серьезных обязанностей, заставляя запинаться последствиями любви короля к девице Ла-Валльер. В кровати молодой королевы найдено было испанское письмо[29] и отнесено Людовику XIV горничной по имени Молина. Вот перевод этого письма, с которым Кольберт, Теллье и Лувуа носятся везде, стараясь отыскать его автора.

«Король предается беспорядочной жизни, о чем знают все кроме вашего величества; девица Ла-Валльер служит предметом его любви и привязанности. Об этом верные слуги извещают ваше величество. Вам знать – можете ли вы любить короля в объятиях другой, или захотите воспрепятствовать связи, продолжение которой не может быть для вас славно».

В то время как король теряется в своих догадках, а его министры сломя голову рыскают в поисках относительно этого письма, написанного давно, хотя его и подбросили в постель королевы только на прошлой неделе, – лица, затеявшие эту кутерьму радуются смятению, которое она произвела при дворе. Они надеются, что скандал повлияет на его величество, так как не могли подействовать увещания, и что Ла-Валльер. будет принесена в жертву. Никто до сих пор не мог узнать почерка; но Лувуа, проследив ненависть, питаемую госпожой Соассон и маркизом Вард[30] к фаворитке, не поколебался заявить, что эти две личности участвовали в заговоре, если не задумали его. Несмотря на это, король отказывается считать виновным в такой низости человека, которого он осыпал благодеяниями и которого удостаивает искренней дружбы. Что касается госпожи Соассон, его величество изъявляет лишь легкую досаду за ее дерзость: это доказательство ревности, а ревнуют лишь тогда, когда жалеют о прошедшем блаженстве. Самолюбие короля умеряет его гнев на графиню.

Но дело идет о человеке, которого король тем менее подозревает, что считает его привязанным наиболее к его особе, – Гиш. Правда, последний, никогда не думал бы изменить своему королю, если бы не был влюблен в Генриетту Английскую, которая, горько скорбит об оставлении ее королем. Таким образом, по странному стечению обстоятельств, настоящий автор письма – ибо это Гиш сочинил его по-испански – был увлечен помогать гневу на неверность короля, которой граф обязан был обладанием сердца Мадам. Говорят, у стен есть уши, но и у беседок тоже есть свои; ибо то, что я знаю об участии Мадам и графа в заговоре относительно письма, я слышала из разговора этих влюбленных сквозь изгородь Сен-Клудского. парка. Я вверю это лишь бумаге: буря собирается над многими головами, и я не простила бы себе, если бы указала на жертву.

В этих интригах, мало освещенных, несмотря на все усилия Лувуа, король не хочет поражать наугад, из боязни попасть в невинных. Он не был бы недоволен встретить госпожу Навайль в числе обвиненных: его величество не может забыть решетки в слуховом окне Лувра, и я полагаю, что при малейшем указании – герцогине несдобровать.

Герцог Креки, посланник короля в Риме, господин весьма дерзкого характера; вследствие своего чрезмерного высокомерия, он навязывается на очень неприятные дела. Вот что случилось с ним в Риме. Его служители затеяли со шпагами в руках напасть на корсиканских солдат, когда последние были под ружьем: и министр вместо того, чтобы наказать своих людей, оправдал их. Тогда оскорбленные корсиканцы и, как говорят,