Хроники «Бычьего глаза» Том I. Часть 2 - Жорж Тушар-Лафосс

от меня о ней одну только сущую правду. Вдова эта в девичестве Франсуаза Обинье, родилась от дворянина и дочери тюремщика в Ниорте. Обинье, будучи посажен в тюрьму в этом городе; как обвиняемый в подделке фальшивой монеты, влюбился в дочь своего надзирателя, соблазнил ее и обещал жениться на ней с условием, если она освободит его и согласится бежать с ним вместе. Девушка сделала больше: она обокрала своего отца и убежала с любовником на Мартинику, где и вышла за него. Госпожа Обинье родила в Новом Свете двух сыновей и двух дочерей; но мы остановимся только на Франсуазе, которая приехала во Францию пятнадцати лет под покровительством госпожи Бленак, жены мартиникского губернатора. Франсуаза была дивно хороша – качество, служащее отличной рекомендациею перед мужчинами, но которое достигает противоположного результата перед женщинами. Был ли очень предупредителен с ней губернатор во время морского путешествия, или госпожа Бленак боялась, чтобы этого не случилось впоследствии, только молодая островитянка была покинута этой дамой в Ла-Рошели. Вы знаете, милая графиня, продолжала маршальша: – как охотно дают взаймы богатым, поэтому надобно, чтобы девица Обинье была очень богата интригами, ибо ей много давали. Скандальная хроника говорит, что в Поату она из объятий хромого, кривого и горбатого крестьянина перешла к герцогу Шеврез, потом к судье, наконец к одному молодому бакалавру, которые по очереди оставляли этот цветок красоты, насладившись его благоуханием. В одно прекрасное утро она отправилась в Париж, куда рано или поздно является всякий расчетливый интриган. Она запаслась рекомендательными письмами от маркиза Шеврез к графине Олонне и ко мне. Меня посетила она в сопровождении девицы Давид, страшно дурной собой, у которой она остановилась. Уважая ходатайство маркиза, я охотно взялась поместить Франсуазу куда-нибудь в качестве компаньонки. Она была прекрасна как ангел и умна как чертенок, и поэтому ни одна дама не хотела принять ее из боязни, чтобы все мужчины не ухаживали за ней. Мы с графиней Олонн решились выдать замуж нашу протеже. Поэт Скаррон искал жены, и мы поспешили представить ему островитянку; она ему очень понравилась. Но Франсуаза! Как, думали мы, может она ужиться с этим калекой, безобразнейшим человеком в целой Франции? Но бедность громче и громче стучалась у двери островитянки; она предавалась любви только для любви… Островитянка решилась сопровождать подагрика Скаррона к алтарю, к которому отнесли калеку[26]. Это не все; в голове у этого писателя был такой же почти беспорядок, как и в его (наружности. Я никогда не забуду нескольких статей контракта, которые он велел составить; вот они: «Дама никогда не будет носить лент; будет всегда ходить в шерстяном платье. Самые важные ее обязанности ожидать мужа обедать и ужинать; заботиться о нем во время болезни; никого не принимать в его отсутствии; никогда, не обедать с ним, если у него будут гости, разве он сам предложит ей сесть за стол; наконец она должна называться девицей, а не госпожой». Говорят, что последний параграф контракта был вычеркнут поэтом на другой день после свадьбы. Супружеское рабство Франсуазы продолжалось девять лет; но смерть мужа возвратила ей вместе со свободой и бедность. Она была так бедна, что ей пришлось обратиться к благотворительности Сент-есташского священника. Тогда, говорят, она потребовала средств у любви, от которой до сих пор не желала ничего кроме наслаждения. Я уверена, любезная графиня, что три года вдова Скаррон не посвящала себя Весте, но если бы у нее была хоть половина любовников, которых ей приписывают, она не могла бы сохранить своей красоты, а особенно свежести. Что касается меня, могу вас уверить, что я видела прикованными к ее колеснице в одно время, филлера[27], Беврона и трех Виллерченков – это уже не дурно; но по этому можно судить, что хорошенькая женщина сохранила все свои прелести и свое здоровье.

Так мне рассказывала маршальша, и мне приятно занести странную историю вдовы Скаррон в свою хронику.

Маленький наш Мольер – настоящий аспид: он давал свою «Школу женщин», комедию в пяти актах в стихах, в которой, отнесся о женщинах весьма неблагоприятно; поэтому пьеса нашла многочисленных критиков среди, придворных, которые, охотно позорят дам, но не хотят, чтобы о последних дурно отзывался какой-нибудь разночинец. К несчастью партер хохотал до слез от начала до конца, а партер всегда прав. Придворные вышли из театра весьма недовольны; в особенности герцог был оскорблен успехом комедии, где осмеливаются говорить о сливочном торте. Напрасно этому благородному зоилу хотели объяснить мысль автора, он не может переварить своего торта, который был для него не сливочный, а свинцовый. Вельможа этот разъярен на Мольера за его кондитерскую пьесу. Недавно они встретились при дворе. Приблизившись дружески к Мольеру, берет его за голову и сильно трет ее о свои металлические пуговицы, повторяя: «Сливочный торт, Мольер, сливочный, торт»! У бедного поэта все лицо было окровавлено, и он пожаловался королю, который хорошенько намылил голову герцогу. Последний принужден был проглотить этот выговор, не столь жесткий, как металлические пуговицы, но гораздо жестче сливочного торта – первоначальной причины всего этого.

На втором представлении «Школы женщин» некто Планиссон, род голодающего остряка, литературные молнии которого покупаются ценой ужина, был сведен в театр, где старался покрыть пьесу насмешками, которые все обрушились на него. Этот боец знаменитых кавалеров, при каждом громком смехе, возбужденном со сцены, пожимал плечами, смотрел на партер с сожалением, делал гримасы и кривлялся, что еще более усиливало веселость публики. Не смотря на это, новая комедия получила огромный успех: сто раз после представления вызывали Дебри, большого роста, необыкновенно красивую актрису, которая превосходно исполнила роль Агнесы. Торжество ее присоединилось к торжеству Мольера, а противники удалились пристыженные, словно лисицы, которым отрубили хвосты.

Но вот другая комедия, разыгранная в свете, и которую мне рассказывал граф Гиш, недовольный, что ему пришлось быть зрителем на театре, на котором он был актером.

– Вчера вечером, сказал он мне: – я поехал к графине Олонн, к пяти или шестимесячной старинной знакомой, которую любят, как Тюренн своих старых солдат, храбрых в битве. Я подходил к двери ее комнаты, мне послышался там шум, но такого свойства, что я невольно заглянул в замочную скважину. Угадайте, графиня, что я увидел? Госпожа Олонн любезничала с мужем, будто с любовником. С мужем! Боже мой! С обязательным обожателем. Я вышел от графини, проникнутый негодованием и презрением.

И граф удалился, повторяя до лестницы:

– Супружеская любовь! Да это Просто опозоренная женщина.

Испанская гордость унизилась наконец в деле Ваттвилля: посланник этот, так жестоко оскорбивший