Хроники «Бычьего глаза» Том I. Часть 2 - Жорж Тушар-Лафосс

удовольствия. Одно из двух: или управление армией сообразится с этим вкусом, довольно мало совместимым с военными делами, исключая гарнизонов, или новичок-министр много изменится, прежде чем приступить к исполнению своей обязанности. Король, который с невероятным терпением принимается за воспитание маркиза, смотрит снисходительно на его леность. Увидим, что выйдет из всего этого; но если только Лувуа заступит место своего отца, то конечно, не по недостатку сопротивления со стороны Тюренна: этот великий человек почувствовал очень хорошо, что возвышение подобного молодца на пост военного министра не обещает ничего кроме высокомерия, грубостей генералам, а маршал не желает подчиняться подобному управлению.

Страсть короля к девице Ла-Валльер еще не охладела; можно даже сказать, что она с каждым днем увеличивается. Фаворитка эта не могла остаться при Мадам: это была бы жизнь кошки с собакой, а в этом обстоятельстве, когти были на стороне принцессы, в то время как фрейлина могла только изображать беззащитную маленькую собачку. Вдовствующая королева, по просьбе сына, согласилась принять к себе девицу Ла-Валльер, что, сказать мимоходом, было весьма мирской уступкой для ее набожности. Но королевская любовница решилась наконец принять дом, от которого до сих пор отказывалась: она поселилась в отеле Бирон.

В день новоселья Людовик XIV оставался от полудня до четырех часов утра у своей возлюбленной. Возвратившись в Лувр, он нашел молодую королеву в одной юбке, у камина, с герцогиней Шеврез.

– Что вы здесь делаете? – спросил он у нее сердито.

– Я ожидала вас, государь, – отвечала королева, со слезами на глазах.

– Ожидали… Ожидали!… Я полагаю, это часто с вами случается.

– Увы, государь, это очень справедливо, потому что вам не слишком нравится мое общество.

– Э, супружеские узы – не железные же крючья!

– Узы любви нам больше нравятся, государь, и не имеют надобности быть столько прочными, чтобы привязать вас.

– А! – проговорил король насмешливо: – кто вас научил этому?

– Но, государь, для женщины, оставленной подобно мне, жалоба…

– Очень смела… Притом же, о каком вы говорите оставлении? Разве я не каждый день ночую дома.

– Я знаю, что вы ночуете в моей спальне, – перебила королева с некоторой досадой: – но…

– Очень хорошо, понимаю… Но довольно, извольте идти сдать.

– Милый супруг! – воскликнула королева, падая к ногам Людовика…

– Что вы хотите сказать?

– Что я вас буду любить, – возразила с живостью Мария-Терезия, – хотя вы и…

– Довольно, – сказал король растроганным голосом: – я употреблю все старания заставить вас позабыть об этом.

Госпожа Шеврез сочла обязанностью удалиться потихоньку.

Королю очень хотелось, чтобы фаворитка ею была принята у королев, и даже, чтобы обе они смотрели на нее благоприятно. Анна Австрийская выказывает в этом случае довольно снисходительности; но Мария-Терезия, как и надо полагать, имеет основательные причины обнаруживать меньше покорности. Госпожа Монтозье получила щекотливое поручение уладить с молодой королевой: последняя желает, чтобы Ла– Валльер вышла замуж; король согласен, если фаворитка не противится желанию королевы. Людовик ХIV подумал о Варде, но этот молодой вельможа прикован к колеснице графини Соассон, которая не долго тужила о потере своего неверного возлюбленного.

– Оставьте ей любовника, – сказал Людовик XIV: – она исцарапает нас, если мы наложим хоть на одни сутки воздержание.

Я недовольна Кольбером; он слишком далеко начинает простирать суровость против бедного Фуке; это не только строгое правосудие, но настоящая вражда. Я знаю из верного источника, что он велел под рукой предупредить адвокатов, что Бастилия или ссылка ожидает первого, кто дерзнет взять на себя защиту бывшего министра финансов. Дело уже идет не о поверке отчетов, но о стеснении бедняка; здесь уже будут говорить не цифры, но процессы, а процессы всегда не великодушны, Вот что послужит к порицанию Кольбера. Бедного Фуке уже подвели продать звание генерального прокурора в парламенте, с тайной целью устранить его процесс из этого учреждения, которое одно могло судить своего члена[22].

Теллье, никогда не живший в дружбе с Фуке, сперва присоединился к Кольберу, чтобы ухудшить положение подсудимого; но, видя быстрое возрождение кредита генерального контролера, военный министр стал действовать заодно с последним. Уверяют даже, что все происходящее в совете относительно Фуке, передается последнему стараниями Теллье. Если так, то он предпочитает мстительность короля зависти к этому государственному человеку, ибо не может не знать, что его величество желает гибели бывшего министра финансов.

В Арсенале начался процесс не только Фуке, но и других чиновников, обвиняемых в качестве участников в приписываемых ему злоупотреблениях. Курвилль преспокойно танцевал в замке Рошфуко Курант, как явился нарочный с королевским указом арестовать его. Наш танцор не ожидал подобного партнера; но мне говорили, что по ходатайству принца Конде он освобожден и обещал войти в соглашение с Кольбером относительно требуемого вознаграждения.

Из чиновников Фуке арестовали некоего Пелиссона, которого посадили в Бастилию. Это очень умный человек, но который странно проводит в тюрьме время: он запасся тысячью булавок, которые каждый день разбрасывает в своей комнате, чтобы потом подобрать до последней, и назавтра начинает то же самое. Иногда презабавные мысли приходят человеку в голову. Решились также арестовать весьма известного писателя. Сент-Эвремона, одного из сторонников Фуке; но будучи предуведомлен вовремя, он бежал в Англию, где Карл II хорошо его принял и назначил ему содержание. Ла-Фонтен, приязнь которого к павшему министру не сделалась, вследствие несчастья последнего, ни менее живой, ни менее выразительной, говорит в его пользу перед всеми, кто только хочет слушать. Напрасно его предупреждают, что подобные похвалы опасны, он отвечает постоянно:

– Нет, нет, никто не может мне вменить моей признательности в преступление, и принудить меня быть неблагодарным… Если меня будут преследовать за то, что я делал и говорил, что должен был делать и говорить: – ну это поведет только к лишнему нравоучению басни[23].

Честного баснописца не будут беспокоить: мщение его продолжалось бы очень долго.

Людовик XIV не сохраняет уже верности к Ла-Валльер; он возвращается к девице Ламот-Гуданкур, которая в прошлом году внушила, ему мимолетную страсть, которая в этот первый раз погасила любовь свою к маркизу Ришльё. Но госпожа Соассон, выискивавшая постоянно случая повредить фаворитке, дала понять девице Гуданкур, что ей было бы не трудно выжить счастливую соперницу и что для этого стоило только снова пококетничать с королем. Действительно Людовик, сердце которого, как выражается госпожа Мотвилль, – «переполнено слабостями человеческими, которые у честных людей считаются счастьем», не замедлил отвечать на предупредительность хорошенькой фрейлины, Двор находился в Лувре, где помещение фрейлин как раз под рукой у короля. Людовик хотел отправиться туда, как делал это перед женитьбой, но теперь вход туда воспрещен строгостью госпожи Новайль.