Хроники «Бычьего глаза» Том I. Часть 2 - Жорж Тушар-Лафосс

Король сердился, топал ногами, но надобно было подчиниться распоряжению и поискать других средств. Великий любовный совет, состоявший из Пегиллена, Гиша, Варда и Бонтана[24] был созван в королевском кабинете. Пегиллен отлично знал местность; он был знаком со всеми доступами к комнатам фрейлин и объяснил, что единственный возможный путь в данное время был по крыше, а единственный вход через, трубу. Король наивно заявил, что этот новый род любовного путешествия будет для него весьма затруднителен, но что он хочет попытаться. Время назначили в полночь; им казалось бесполезным предупреждать красавиц. В назначенный час великий совет взобрался на кровлю через слуховое окно; дорога была не широка и небезопасна.

– Дайте мне руку, государь, – сказал Пегиллен.

– Хорошо, я здесь, – отвечал король… – Для большей безопасности я сниму башмаки и возьму их в руки.

– Сырость кровли не причинила бы вашему величеству простуды, – заметил внимательный Бонтан.

– А мы напьемся горячего вина, по возвращении в кабинет.

– Теперь, – объявил Гиш, шедший в качестве разведчика: – мы пойдем по аспидным плитам до самой трубы.

– Ах, черт возьми, – сказал король, цепляясь за крышу как умел: – это становится трудным.

– Это еще не самое главное, – прибавил Вард, спускавшийся уже тихонько по веревочной лестнице в трубу.

– Вот, государь, и минута приступа, – молвил Пегиллен: – я первый взойду в крепость.

– Согласен, – отвечал король: – только войдя первым, смотрите, не расположитесь в качестве победителя.

– Будьте спокойны, я подожду пока вы займете свою главную квартиру.

– А я, – сказал Вард: – останусь на высоте с Бонтаном на случай нечаянного нападения.

– О, да, – продолжал Пегиллен, наполовину уже опустившийся в трубу: – с тех пор как Вард завоевал Соассон, он держится этой крепости.

– Между тем она открыта всем приходящим, – сказал король лукаво.

Людовик XIV спустился в помещение фрейлин за Пегилленом, между тем как Вард и камердинер его величества крепко держали веревочную лестницу, которая оставалась привязанной в трубе во все продолжение экспедиции. Девица Ламот не ожидала короля, да и Пегиллен тоже явился неожиданно к своей дульцинее, а между тем в комнате фрейлин не слышалось ни малейшего шума.

Роль Варда и Бонтана не представляла тех удовольствий, какие выпали на долю их товарищей по приключению. Они начали зевать, скучать, дрожать от холода, когда оба волокиты появились у отверстия трубы, перепачканные словно трубочисты.

– Вы не ранены, государь? – спросил Вард у короля.

– Нет, друг мой, только оцарапал немного коленки, да и думаю, штаны разорваны.

– Как же вы хотите, – молвил Пегиллен: – никакой приступ не обходится без царапин.

– К черту приступ! – продолжал Людовик: – я жалуюсь не на затруднения.

– И я тоже, – отвечал фаворит[25].

– Нужды нет, – прибавил король: – это забавно, и мы возвратимся еще сюда.

Но король ошибся в своих ожиданиях: в следующая две ночи наши искатели приключений, пытавшиеся прогуляться по крыше, встретили препятствие: слуховое окно было заперто железной решеткой. Шпионы герцогини Новайль донесли ей, что порядочные господа прогуливались по крышам; она догадалась, что комната фрейлин была целью этих оригинальных прогулок, и слуховое окно было заперто решеткой. Будучи остановлен во вторичном похождении, король клялся, что герцогиня заплатит ему за это, но принужден был возвратиться, и Мария Терезия, может быть, вдвойне была довольна рвением своей статс-дамы.

Но эти любовные подвиги не мешали гигантскому ходу улучшений. Много явилось последовательных хороших постановлений для армии, где злоупотребления многочисленны. Алчность начальников доводит войска до отчаянного положения; они часто остаются без башмаков, без одежды; за недостатком белья, пожирают их паразиты. Будучи принужден воевать почти полунагой, солдат умирает в поле скорее от влияния непогоды, нежели от неприятельского оружия: есть роты, состоявшие не более как из десяти человек. Казна тем не менее выдает необходимые суммы для хорошего содержания войск, но их поглощают офицеры, богатея за счет бедного солдата. Наконец, в армии нет никакого порядка, никакой дисциплины; генералы наши никогда не знают накануне сражения, на какие силы могут рассчитывать. В день инспекторского смотра все находятся на своих местах, но назавтра почти никого нет у знамени, вследствие многочисленных отпусков, разрешаемых начальниками с целью воспользоваться рационами и порционами. Королевский дом содержится не лучше армии: вместо того, чтобы состоять из дворян и отставных офицеров, как и должно бы предполагать, он составлен из крестьян. Из этих добрых людей выходят плохие солдаты; привыкнув есть в определенные часы, не находя удовольствия спать в палатках и не осваиваясь с множеством других неприятностей, связанных с солдатским бытом, они охотно предоставляют свое жалованье офицерам и уходят домой до нового смотра. Итак гвардейская роты приносят не менее восьмидесяти тысяч ливров дохода своим капитанам, да и жандармские столько же., Только легко-конная рота не подлежит подобному грабежу: командир ее, герцог Новайль, человек честный, бескорыстный, заботится более о службе его величества, чем о собственном благосостоянии. Герцогиня, которой принципы относительно бескорыстия не столь сильны как ее целомудрие, каждый день упрекает честного капитана, что он портит службу; но как она ни бранится, как ни выходит из себя, герцог отвечает ей, что он не мешается в ее управление фрейлинами и желает командовать по-своему легко-конными.

Я была в сен-жерменской галерее вместе с маршальшей Ла-Ферта. Король выходил из обедни; на ходу он принимал прошения от женщин, монахов и старых офицеров. Вдруг вижу к королю подошла красивая женщина, вся в черном; я тотчас же ее узнала: это была та самая дама, которая так громко восхваляла прекрасные качества Людовика XIV во время его въезда в Париж с молодой королевой. Приняв прошение от своей обожательницы, король мало, однако же, выказал признательности ибо он быстро оборотился к ней спиной, и я услышала, когда он проходил мимо меня, его слова к герцогу Сент-Эньяну:

– Действительно, прошения госпожи Скаррон падают дождем; когда она перестанет надоедать мне.

– К счастью, – сказала я маршальше; – эта бедная просительница не слышала.

– О, – отвечала госпожа Ла-Ферте; – если бы она и услыхала, то это не помешает ходатайствовать; я ее знаю, ничто не победит ее настойчивости. Два года уже она просит безуспешно, и что же следует из этого? То, что она появляется чаще и чаще. Около шести месяцев госпожу Скаррон можно принять за какое-нибудь украшение Сен-Жермена, Лувра или Фонтэнебло. Но история этой неутомимой просительницы занимательна, если вам угодно сесть в мою карету, я вам расскажу ее дорогой.

Я согласилась.

– Я была первой покровительницей этой дамы по прибытии ее в столицу, – сказала госпожа Ла-Ферте, когда мы уселись в ее экипаж: – потом я поссорились с ней, а за что, было бы долго рассказывать, – но, тем не менее, вы услышите