Столица мира и войны - Олег Викторович Таран

беспокойся, царевич. Я попросил Фию сделать специальные знаки в письме, чтобы я понял, что все написанное – неправда. Это на тот случай, если бы ее заставили писать, что у них все хорошо. Но сестренка ничего такого не сделала. Да и по ее словам я понял, что ее все устраивает. Знаешь, наша красотка Фия всегда искала выгодную партию, простые женихи ее бы не устроили. Сестра знает цену своей красоте.

– Ты это говоришь так, как будто осуждаешь ее.

– Я не осуждаю и не обсуждаю, говорю как есть. Какой бы она ни была, она моя сестра. Да и Исалта, хоть и намного старше ее, но достойный воин и правитель. Надеюсь, она с ним будет счастлива. Ну а сегодня, надеюсь, будешь счастлив ты!

Начинало темнеть. За разговором они добрались до дома Зевксиса, проехали через свою маленькую калитку, для чего пришлось спешиться и опускать лошадям головы. Мульпиллес, стараясь не дышать на нумидийцев, быстро принял поводья и нетвердой походкой повел коней в стойло. Массинисса с Оксинтой недовольно поглядели ему вслед, но промолчали.

Оксинта остановился перед дверьми в комнату царевича.

– Я пройду к себе через кухню. А ты ничему не удивляйся и не задавай ненужных вопросов. Просто слушайся ее и делай так, как она скажет.

– Кого «ее» и кто «она»? – не сразу понял Массинисса, но быстро догадался: – Там Сотера?

– Да. Иди к ней, царевич. И помни, что я тебе сказал.

Друг покинул его, и Массинисса остался перед закрытой дверью один с бешено колотящимся сердцем. То, о чем он грезил по ночам и чего страстно желал, было совсем рядом.

«Но я же никогда не говорил ей ничего о том, что она мне нравится, не дарил ей подарков… И сразу вот так – на ложе?! Что заставляет ее это делать? Неужели я ей так сильно нравлюсь?»

Он вспомнил поцелуй Сотеры, и ему очень сильно захотелось еще раз ощутить его, но открывать дверь было немного страшно. «О боги! Я даже не знаю, что ей сказать! Как себя вести? Что делать? А что, если я сделаю все не так и у нас ничего не выйдет? Как мне потом смотреть ей в глаза? А если об этом узнают в доме Зевксиса? А если это дойдет до отца? Как же он будет разочарован тем, что его наследник не показал себя достойным мужчиной!»

Массинисса даже почувствовал, как лоб покрылся испариной. Он отступил в сторону от дверей и подумал: «Может, лучше вообще не входить?» Ему вдруг представилось, как Сотера смеется над ним, над его неумением и волнением, и ему стало обидно. «Почему нам толком ничего об этом не рассказывают, а потом ждут, что мы как-то все сами сделаем правильно? Как это сделать правильно, если не знаешь, что делать?»

Он присел на ступеньку рядом с домом.

Неподалеку послышались шаги. Это был Мульпиллес. Он, видимо, еще сильней добавил и шел уже недостаточно крепко. Увидев царевича, пьяно улыбнулся.

– А ты чего тут сидишь, царевич? Тебя там ждут. Знаешь, как Сотера волновалась весь вечер? Постаралась все у хозяев побыстрей сделать и пораньше вернулась, чтобы к твоему возвращению подготовиться. Уже два раза переодевалась, пока тебя ждала. Иди, не теряй времени! Не заставляй ее ждать!

И под настойчивым взглядом конюха Массинисса поднялся и на каких-то словно ватных, непослушных ногах вновь подошел к двери, открыл и, не поднимая глаз, вошел. Затем огляделся.

В его комнате царил полумрак, масляные лампы не были зажжены, на столе – накрытый ужин, а за столом сидела Сотера. На ней была коротенькая туника, открывавшая выше колен ее длинные красивые ноги. Она сидела с прикрытыми глазами и, казалось, дремала.

Но едва Массинисса вошел, девушка поднялась и произнесла:

– Ужин остыл, царевич. Мне сходить подогреть его?

У нее был слегка дрожащий голос, и Массинисса понял, что она и вправду волнуется. Это придало ему уверенности. Он подошел к ней ближе и, прямо глядя в глаза, произнес:

– Не нужно. Не уходи!

Она не шевелилась, и тогда царевич потянулся к ее губам и, взяв в ладони ее лицо, как это делала утром она, сам поцеловал. В голове снова появилось приятное кружение, и дальнейшее происходило словно в каком-то полусне, из которого ему после вспоминались только определенные фрагменты…

Вот он обнимает Сотеру, которая полностью обнажена, и любуется ее стройной фигурой. Да-а, с Юбой ее не сравнить. Потом они оказываются на ложе, и вот он уже овладел ею и, держа за бедра, делает то, что делал с Юбой Оксинта. Правда, завершилось все в первый раз как-то быстро, но вскоре они повторили, а потом сделали это еще раз. Ему нравилось, как громко и страстно вскрикивает Сотера, наслаждаясь их близостью. Вот только с каждым разом сил у нее оставалось все меньше, и к четвертому разу она уже как-то тихо постанывала, распластавшись на ложе. Однако неутомимый Массинисса, познавший в эту ночь, пожалуй, лучшее из человеческих наслаждений, не оставлял девушку в покое.

– Массинисса-а-а, поща-а-ди-и-и! – простонала она. – Мне завтра еще работать…

Только после этих слов царевич немного угомонился, но продолжал целовать ее шею, гладить спину, да так неожиданно и уснул.

Сотера тоже забылась недолгим сном, но, едва в саду громко запели птицы, она проснулась, убрала руку царевича со своей поясницы и встала с ложа. Быстро одевшись, молодая женщина тихонько собрала со стола ужин, к которому они так и не прикоснулись, и, стараясь не шуметь, вышла в комнату Оксинты, плотно прикрыв за собой дверь.

Мулат уже не спал. Хитро поглядев на измученную кухарку, поинтересовался:

– Ну что, сестренка? Досталось тебе сегодня? Не отпирайся, я все слышал. Однако глаза у тебя довольные!

Сотера с тихим стоном присела у дверей, поставив рядом поднос.

– Да уж… Душа летает, а все тело болит, и ноги не держат. О боги! Откуда в нем столько силы?! Ведь мальчишка еще совсем.

– Это в нем, наверное, от отца, царя Гайи. У того, говорят, множество наложниц, и вроде как ни одна еще не жаловалась.

Кухарка вздохнула:

– Тогда, видать, трудно мне придется, пока царевич кого-то еще не найдет. Как же мне сегодня работать? Сил никаких нет.

– Иди отдыхай, Сотера! Я договорился с Юбой – она тебя сегодня подменит.

Сотера благодарно посмотрела на Оксинту и пошла к себе, забыв про поднос с едой.

Телохранитель поднялся, взял несъеденный ужин царевича и отнес на кухню. Там Юба, недовольно ворча, выбросила всю еду и принялась мыть посуду, громко звеня