Сахарная империя. Интересы короны - Юлия Арниева

Бейкер уверял меня, что вы ушли к западному склону, а там птица в этом сезоне пуглива как никогда.

— Значит, мастерство, — негромко уронил Гренвиль.

Он даже не поднял головы, неторопливо и размеренно опустив серебряную ложку в тарелку. В его интонации не было хвастовства — лишь сухая, граничащая со скукой уверенность в собственной правоте.

Дауман, сидевший напротив меня, слегка повернул бокал в пальцах, заставив рубиновые блики вина заиграть на скатерти, и прищурился:

— Или превосходное оружие, милорд. Нарезной штуцер на фазаньем вылете — это, признаться, несколько избыточно. Словно палить из корабельного орудия по воробьям. Разумеется, если целью стоит именно количество тушек, а не изящество самого выстрела.

— Результат обычно избавляет от необходимости оправдываться, — Гренвиль, наконец, поднял глаза.

Его взгляд скрестился с блуждающей улыбкой Даумана. Голос лорда оставался ровным, но в его глубине прозвучала такая ледяная, веская насмешка, что Дауман едва заметно изменился в лице:

— К тому же, сэр Эдвард, воробьи тоже имеют досадное свойство улетать. Особенно если охотник слишком долго ищет красивую позу для выстрела.

Сидевший на торце полковник Черч громогласно, на всю столовую, заревел басом, прерывая назревающую пикировку. Он принялся шумно доказывать, что для настоящего кавалериста марка ружья роли не играет, важна лишь выдержка и твердая рука, в то время как нынешняя молодежь слишком мало практикуется в поле. Братья Честер, сидевшие бок о бок, закивали с абсолютно одинаковым воодушевлением, словно по команде.

Дауман, уязвленный ответом Гренвиля, быстро перевел фокус внимания на меня:

— Леди Сандерс, а вы? Не пожалели, что предпочли остаться у старых вязов? Птицы в тумане было предостаточно. Я видел превосходный свежий след у самой канавы… куда вас так неосмотрительно изъявил проводить лорд Гренвиль.

— Канава была излишне скользкой, сэр Эдвард, — спокойно отозвалась я, прикоснувшись салфеткой к губам. — К тому же я совершенно не жалею о своем выборе. Норфолкская глина — не лучшее место для демонстрации сомнительной отваги.

Старик, хранивший угрюмое молчание с самого начала обеда, внезапно подал голос, мгновенно оборвав мелкие светские пересуды:

— Норфолкский фазан нынче обходится слишком дорого, — проворчал он, ни к кому конкретно не обращаясь и глядя исключительно в собственную тарелку. — Целая кавалькада, лучшие лошади, уйма прислуги и штучные берлинские штуцеры. И всё ради того, чтобы джентльмены из столицы могли изобразить в наших болотах кавалерийскую удаль. В моё время это называлось иначе.

— И какое же, позвольте узнать, лорд Хавершем? — с неизменным благодушием осведомился хозяин дома, явно привыкший к тяжелому нраву старика.

При звуках этого имени я едва заметно приподняла брови, мысленно повторив его про себя. Хавершем. Фамилия показалась мне смутно знакомой, наводящей на какие-то глухие, пока еще не оформившиеся воспоминания, но додумать я не успела.

— Чистейшим притворством, — отрезал старик, и его светлые глаза нехорошо блеснули. — Убита половина дня, разогнана вся птица в округе, а на выходе — полдюжины подстреленных хвостов для дамских шляпок и безнадежно испорченные сапоги. В Лондоне министерские кабинеты трещат по швам от долгов, а государственные умы в Норфолке меряются изяществом выстрелов. Нечего сказать, достойное занятие перед новой кампанией.

— Зато каков свежий воздух, лорд Хавершем! — с улыбкой вмешалась леди Джерси, попытавшись разрядить обстановку взмахом расписного веера.

Хавершем медленно повернул к ней свою седую голову и окинул даму взглядом, полным мрачного, язвительного веселья:

— Воздух в Норфолке превосходный, леди Джерси. Однако он требует хорошего сукна и привычки, а не шёлковых шарфов. Боюсь, уже к вечеру половина лондонских гостей уедет отсюда с лихорадкой, проклиная и наш воздух, и наше гостеприимство.

Леди Джерси с сухим щелчком захлопнула веер и демонстративно отвернулась к своему соседу, решив не продолжать разговор с несносным стариком.

Тем временем сменились блюда. Лакеи сноровисто убрали супницы, обнесли гостей жареным фазаном со смородиновым желе и сочной грудинкой, томлёной в эле, и под воздействием тяжелых вин разговор плавно, но неизбежно переполз на политику и войну.

— Подписанные в октябре предварительные условия — это не мир, а капитуляция перед Бонапартом, — произнес полковник Черч, со стуком опустив на скатерть пустой бокал. — Я утверждал это в мае, когда в Лондоне только поползли слухи о переговорах, и повторю сейчас. Те, кто считает иначе, просто никогда не видели, как работает этот корсиканец. Это затишье нужно ему исключительно для передышки, а вовсе не для союза с Англией.

— Военные круги всегда с большой неохотой встречают мир, полковник, это общеизвестно, — с легкой, едва прикрытой иронией заметил Дауман. — Из министерских кабинетов затишье видится совсем иначе, как долгожданное спасение для казначейства.

— Я читал донесения штаба, молодой человек, и этого достаточно, чтобы не питать иллюзий, — буркнул Черч. — В Египте он действовал по точно такой же схеме. Разница между миром и перемирием, как мне кажется, существенная.

— И тем не менее торговые пути снова открылись, — небрежно бросил лорд Ярмут. Он лениво катал тонкую ножку бокала между пальцами, устремив взгляд куда-то поверх голов присутствующих. — Пошлины уже платятся, сукна уходят в порты континента, и для министерства, уверяю вас, этот факт весит значительно больше, чем любые, даже самые мрачные донесения с мест.

— Торговля… — Хавершем повторил это слово с такой брезгливостью, словно вытащил из мяса дохлую муху. — Торговля с узурпатором, который именует себя первым консулом, а еще через год велит венчать себя императорской короной. Истинно английская дальновидность — заключить соглашение и продать врагу сукно на мундиры, в которых он придет грабить наши же дома.

Ярмут повернулся к старику, и на его безупречном лице расцвела дежурная, мягкая улыбка:

— Лорд Хавершем, вы, как и всегда, изволите смотреть в самую суть вещей. Вопрос лишь в том, что наша почтенная публика при долгах казны способна сделать с этой вашей сутью.

— Сделать? — Хавершем нехорошо прищурился. — Для начала иметь смелость не притворяться, будто этой сути не существует. Но именно это у кабинета министров всегда получалось хуже всего.

Граф Грэхем, успевший к этому моменту основательно приложиться к кларету и заметно раскрасневшийся, шумно отодвинул тарелку и подался всем телом вперед.

— Да о каком кабинете министров вы говорите, Хавершем! — громогласно перебил он, проигнорировав все правила приличия. — Аддингтон — безвольная декорация, способная лишь раздавать пустые обещания. Мы трусливо цепляемся за этот позорный мир, пока Бонапарт затягивает петлю на шее нашей торговли! Англия застыла в нерешительности, потому