Океан звука: Эмбиентный звук и радикальное слушание в эпоху коммуникации - Дэвид Туп
25 ноября. Мы уезжаем из Таяри до пяти утра вместе с Мачитоуэ и еще одним маленьким мальчиком из деревни. С рассветом река начинает дышать тайной, словно в фильмах Куросавы. Туман клочьями свисает с верхушек деревьев и поднимается над поверхностью серой реки короткими столбами и тонкими высокими струйками. Мы на скорости проходим мимо миссии Окамо, опасаясь, что живущие там яномами увидят нас и нападут на своих врагов из Таяри. Никаких следов человеческой жизни, зато много попугаев, крупных цапель и флуоресцентных синих бабочек. Под жарким солнцем я засыпаю в лодке. Ближе к концу семичасового путешествия мы спугнули у кромки воды группу обнаженных женщин-яномами. Прибыв в Вабутави-тери, мы обнаруживаем, что нас ждет Эмилио. Люди здесь дружелюбны и любопытны. Где Эмилио нас нашел? Он отвечает им, что нашел нас в Окамо, где мы искали музыку, но музыка у миссии была настолько плохой, что он велел нам ехать в Вабутави-тери, где музыка отличная. Той ночью я записываю круговой танец, который женщины и молодые девушки исполняют на празднике. Во время записи все мужчины собираются вокруг меня, заглядывая в магнитофон. Они шикают друг на друга, призывая к тишине, но кто-то портит воздух, и они все покатываются со смеху. Затем Эмилио уговаривает двоих мужчин разыграть импровизированную парную перекличку, которую обычно устраивают при визите другой группы. Ее цель — обменяться приветствиями, новостями и мнениями, но скорость этого ритмического вокального контрапункта просто захватывает дух. Запись, кажется, идет хорошо, но тут сердито вмешивается Эмилио и останавливает их. Оказывается, они говорили о том, какие иностранцы глупые, раз хотят записывать их музыку, и как они выманят у нас кучу подарков. Сохранять серьезное выражение лица невероятно трудно. Затем выходят несколько мальчиков, чтобы спеть песню, в которой солист чередуется с хором; их голоса звучат на столь близких по высоте тонах, что создают акустические биения. В ту ночь я засыпаю под доносящееся издалека монотонное распевание мифа.
26 ноября. Сундук Эмилио, полный документальных записей, украли, поэтому мы переправляемся вместе с ним через реку на поиски. Едва мы сходим на берег, как из-за деревьев появляется группа примерно из тридцати яномами. Они пешком пришли из Бразилии, чтобы навестить эту деревню, рассказывают они Эмилио. Все они очень маленького роста, а лица у них такие крошечные, что комки табака, засунутые под нижнюю губу, определяют любое выражение лица. Один из них несет на палочке какого-то белого червя или многоножку — длиной около фута. Они с большим весельем дергают нас за волосы. Когда мы возвращаемся в лодку, пожилой воин начинает кричать на Мачитоуэ, размахивая луком и стрелами. Двое других мужчин прыгают в воду и притягивают нашу лодку обратно к берегу. «Как твоя фамилия? — кричит мужчина. — Не трогай мотор. Вернись сюда поговорить». Выражение лица Мачитоуэ говорит о том, что этот разговор приведет его к смерти. Эмилио выкрикивает в ответ что-то, в чем смешались решимость и страх, и мы отчаливаем, пока ситуация не обострилась. В тот вечер нас ведут посмотреть на то, как принимают эбена и вкушают прах мертвых в обряде общения с предками. О том, чтобы записывать это, не может быть и речи. Мы стоим в благоговейном молчании у края навеса, пока под звуки тихого всеобщего рыдания поедается каша духов. Внутри слишком темно, чтобы разглядеть что-то, кроме силуэтов. После стольких треволнений эта исполненная достоинства церемония глубоко трогает душу. С наступлением ночи я записываю тот же круговой танец, что и вчера, но на этот раз его исполняют юноши и мальчики. К этому времени техника уже никого не интересует. Сегодня небо усыпано сверкающими звездами. В шабоно темно, за исключением нескольких мерцающих костров; лягушка выводит «квок-квок-квок», а насекомые шипят. Небольшой переполох вызывает крупный паук-птицеед, пробегающий мимо костра. Одна из женщин хватает горящую головню и бьет ею паука, которого позже съедят. Мужчины двигаются по широкому кругу шаркающим шагом, делая один оборот примерно за пять минут; их движение сопровождается то нарастающим, то затихающим гетерофонным пением и пронзительным свистом. Я сижу на земле больше часа в наушниках, слушая, как звуки смещаются влево и затихают, достигая дальней точки круга, а затем нарастают справа, пока снова не возвращаются в центр. Эффект просто волшебный. Позже я засыпаю под звуки песнопений, лягушачье «квок-квок» и жужжание ночных насекомых; после рассвета я просыпаюсь от пения птиц, барабанной дроби дятла и уже другого напева.
28 ноября. Сегодня Эмилио отправляется к месту с петроглифами для сбора растений, поэтому он договаривается, чтобы мы записали старого шамана из Вабутави-тери, принимающего эбена. Стоит невыносимая жара, мы лежим в гамаках, пот катится с нас ручьями. Когда мы приносим записывающее оборудование в шабоно, то быстро понимаем, что никто из шаманов не рад нашему присутствию на их хекурамоу, и уходим. Чуть позже один из молодых людей приходит сказать нам, что мы все-таки можем записать хекурамоу. Мы забираем вещи и возвращаемся в шабоно, но сталкиваемся лишь с еще большей враждебностью со стороны старого шамана. Мы снова уходим. Затем молодые люди приходят еще раз, чтобы сказать, что, правда, на этот раз всё будет хорошо. Они едва сдерживают смех, так что мы остаемся на месте, слушая доносящееся издалека шаманское рычание и урчание. Когда возвращается Эмилио, он разузнает, в чем дело, и выясняет, что старик передумал: он согласится на запись только в присутствии Эмилио. Наше смирение перед обстоятельствами кажется весьма благоразумным, когда мы узнаем, что женщины прячут все оружие, когда старик камлает, а мужчины окружают его кольцом — мера предосторожности на случай вспышки насилия, которая может произойти, если он решит выпустить на волю демонических духов.
29 ноября. Мачитоуэ скучает. Наш последний день здесь. Дождь. У стола Эмилио сидит на корточках старик с луком и длинными стрелами, посасывая комок табака. Я записываю, как он поет песни дождя. Несмотря на свой свирепый вид, он уверяет, что стесняется, поэтому на тропинке приходится выставить караульного. Песни дождя — это импровизация, обычно их поют наедине с собой в гамаке, а темп меняется
