Океан звука: Эмбиентный звук и радикальное слушание в эпоху коммуникации - Дэвид Туп

в такт ритму дождя. Когда мы уезжаем, стаи птиц срываются с деревьев над нашими головами, с криками, похожими на звон бубенцов, разлетаясь во все стороны; с резким криком взлетают попугаи, шлейфом увлекая за собой хвосты; в вышине парят орлы, а греющиеся на бревнах черепахи при нашем приближении плюхаются в воду. Эту ночь мы проводим на медицинском пункте в Маваке. Натягивая москитную сетку, я тревожу огромного паука: его белое тело размером с вареное вкрутую яйцо покрыто черными отметинами, а размах ног достигает четырех дюймов. Четыре дня спустя мы застреваем в миссии Тама-Тама, вынужденные терпеть укусы москитов и запах канализации, допросы военных и миссионеров, жалобы индейцев макиритари на то, что никто не изучает их (исчезающую) культуру, и гневные тирады врача в адрес Лизо, который, по его утверждению, опубликовал «ложь» о геноциде яномами. К этому моменту я оглох на одно ухо, у меня болит спина, язык и рот покрылись язвами, на ногах водяные мозоли, лодыжки искусаны, и мне хочется поубивать всех миссионеров. Я лежу в гамаке, глядя на открыточно-красивый тропический закат: небо напоминает синяк своими черными, синими и блекло-желтыми красками. Затем начинаются гром, молния и проливной дождь. Входят двое индейцев макиритари с магнитофоном, из которого доносятся «Staying Alive» группы The Bee Gees и «Boogie Oogie Oogie» группы A Taste of Honey. Последняя песня в июне была хитом в Великобритании, так что я погружаюсь в диско-грезы, где тоска по дому смешивается с удовольствием от абсолютной оторванности от привычной жизни.

4 декабря. Обратный путь сквозь дождь, туман, сильный ветер и густые тучи белокрылых мошек. Лодка загружена партией бананов. Когда мы достигаем слияния Ориноко и Атабапо, их воды текут бок о бок, не смешиваясь: одна — сине-серая, другая — зеленовато-бурая. Когда мы останавливаемся в Сан-Фернандо-де-Атабапо, то обнаруживаем, что пьяны абсолютно все. Эррера победил на выборах. Мы заходим в лавку, где продаются плюшевые собаки, заводные водолазы, пластиковых русалок, пластиковые ковбойские сапоги и прочие предметы первой необходимости, большая часть которых затянута паутиной. Когда мы проезжали здесь по пути в джунгли, то видели солдат, катающихся по реке на водных лыжах. Ретроспективные мысли об одержимости серфингом персонажа Роберта Дювалла в «Апокалипсисе сегодня» (фильм выйдет только в следующем году) или о «Сердце тьмы» Джозефа Конрада просто невозможно отбросить. Несколько дней спустя мы возвращаемся в нашу исходную точку, где грузимся в грузовик, который везет нас в Пуэрто-Аякучо. На суше мое восприятие кажется искаженным. Некоторые утки у обочины дороги выглядят так, словно в них фута четыре роста. Любая зоологическая аномалия теперь представляется вполне возможной. В городе мы помогаем Симону развезти его бананы и идем с ним к лачугам, где живут городские макиритари и яномами: сырые сараи, изнутри обклеенные газетами — тюремные камеры, законопаченные ложной информацией. В тот вечер в кинотеатре крутят «Зеленый сойлент». Мы убиваем время за пивом, наблюдая, как вооруженные автоматами солдаты арестовывают индейцев. В проходах кинозала спят собаки, из соседнего клуба гремит сальса, гул динамиков заглушает диалоги фильма, но суть ясна. После распада общества люди выживают благодаря веществу под названием «зеленый сойлент». Как выясняет герой Чарлтона Хестона, эту смесь производят из переработанных трупов. Шестнадцать лет спустя эта перспектива кажется менее надуманной — теперь-то мы знаем, что японцы довели до совершенства производство бургеров из очищенного от токсинов человеческого дерьма. Впрочем, в тот момент наши мысли возвращались к исполненной эмоций церемонии в Вабутаве-тери и поеданию человеческого праха, смешанного с галлюциногенными растениями. На следующее утро мы отправляемся в аэропорт. Такси ведет гротескно толстый мужчина в пластиковом фартуке. Педаль газа в его машине сделана из дерева и привязана веревкой к приборной панели. Он считает нас миссионерами. Когда в конце октября мы приехали в этот город, здесь не было ни одного телевизора. Мы проезжаем мимо лавки. Снаружи в кресле сидит другой толстяк и смотрит телевизор — видимо, решает, покупать его или нет. Вокруг стоит его семья, ожидая вердикта. Добравшись до крошечного аэропорта, мы узнаем, что какой-то французский предприниматель договорился с ВВС Венесуэлы о доставке телевизоров в Амазонас.

слушая под/поверхностью

Спускается ночь. Звукооператор сидит в маленькой хижине, затерянной в ледяной пустыне Антарктиды. Он опускает гидрофон в небольшую лунку во льду, затем садится у своего магнитофона, спрятав наушники под слоями термоодежды. Он нажимает кнопку записи — и вдруг, самым драматичным образом, переносится в темный подводный собор под ледяными сводами, наполненный щелчками, эхом, белым шумом и каскадами мелизматических свистов, которыми перекликаются тюлени Уэдделла на высоких частотах. Подобно покадровой киносъемке и микроскопии, аудиозапись открыла недоступные миры — если не впервые, то в наглядных и доступных для воспроизведения деталях.

замерзшие слова

В романе «Гаргантюа и Пантагрюэль», многотомной сатире, написанной Франсуа Рабле между 1532 и 1534 годами, капитан корабля призывает команду не бояться, когда они достигают края замерзшего моря. Звуки кровавой битвы между аримаспами и небоходами застыли на морозе, а теперь, с приближением весны, тают. Пантагрюэль находит те, что еще не растаяли — замерзшие слова и шутки, похожие на засахаренные сладости, — и бросает их на палубу, где они лежат, разноцветные, но неподвижные. Отогретые в ладонях, они тают, и слова начинают звучать. Одно из них, замерзший пушечный выстрел, взрывается, как брошенный в огонь ненадрезанный каштан. Другие оказываются боевыми кличами, которые оттаивают все вместе в буйстве звуковой поэзии — «хин, крак, бредеден, бу, бу, трак, трррр», — напоминая футуристические «свободные слова» Маринетти, порожденные вдохновением от машинной войны.

Звуки природы вызывают у людей сильный эмоциональный и мифический отклик, часто порождая поразительно похожие образы и сюжеты, связывающие разные эпохи и географические регионы. Особенно загадочны те звуки, которые рождаются под водой, но слышны на суше. В брачный период самцы рыбы-жабы каждые тридцать секунд ревут, подобно туманному горну или казу, причем так громко, что этот рев разносится над водой. Коренные американцы истолковывали это гудение как голоса духов и звуки былых сражений, которые застыли в воздухе, а теперь шумно оттаивают. В калифорнийском городе Сосалито лишенные сна и изрядно напуганные владельцы плавучих домов в июне 1988 года устроили фестиваль рыбы-жабы — с водными костюмами и парадом с игрой на казу, — после того как это ежегодное гудение довело их до белого каления. До того как выяснился истинный источник этого ночного хора, жители Сосалито строили самые причудливые теории, объясняющие этот гул: затонувший японский корабль, под завязку набитый электрическими массажерами; ЦРУ, закачивающее в залив нервно-паралитический газ; или городской совет