Океан звука: Эмбиентный звук и радикальное слушание в эпоху коммуникации - Дэвид Туп
возвращение эха
«Природа — это высший ресурс», — сказал однажды в своей лекции композитор Оливье Мессиан. Мало какие звуки природы столь же глубоко захватили общественное воображение, как песни горбатых китов, записанные Роджером Пейном. Первоначально доступные на пластинках по почтовому заказу из Дель-Мара, штат Калифорния, эти записи были выпущены лейблом Capitol Records на альбомах Songs of the Humpback Whale (1970) и Deep Voices (1977). За эти семь лет первый альбом разошелся тиражом более 100 000 экземпляров. Цифра, возможно, не самая впечатляющая на фоне феноменального успеха записей григорианских песнопений из монастыря Силос, разошедшихся в 1994 году тиражом более 1 000 000 копий в неодуховной рыночной нише, которую в остальном делили Энья, Le Mystère des Voix Bulgares, Ян Гарбарек с Hilliard Ensemble и так называемые «сакральные минималисты» — Арво Пярт, Джон Тавенер и Хенрик Гурецкий. Но если не считать Поющих собак (The Singing Dogs), Пинки и Перки, Большую Птицу и прочие антропоморфные курьезы, это были первые звезды звукозаписи нечеловеческого происхождения, сумевшие пробиться на массовый рынок. Музыканты подражали песням китов или встраивали их в электронную музыку, народные песни, современные академические произведения Тавенера и Алана Хованесса, бесчисленные художественные фильмы и документальные телепередачи; затем движение нью-эйдж присвоило их, превратив едва ли не в свою главную икону. Величественное, невесомое спокойствие этих звуков стало синонимом медитации с использованием современных технологий, флоатинга, дельфинотерапии, кристаллов и нью-эйдж-видео. Возник новый жанр функциональной музыки: песни китов, дополненные переборами в духе нью-эйдж на грани восприятия. Затем киты снова вошли в моду, когда посткислотный рейв слился с эстетикой кочующих неохиппи. К 1993 году их эхо уже звучало под неистовые биты в остальном бескомпромиссно урбанистических джангл-треков — таких, как «Enchanted» L.T.J. Bukem. Горбатые киты проделали путь от великих левиафанов до клише, которое уже невозможно было остановить.
Морские биологи и экипажи подводных лодок записывали подводные звуки десятилетиями, а моряки слышали их на протяжении веков еще до этой вспышки китовой лихорадки. «О да, бывало, знаете, опустишь деревянное весло в воду, — рассказывал один арктический охотник, — и прижмешь его к уху. Так мы можем слышать разных животных, на которых собираемся охотиться. Мой народ слышал это на протяжении четырех тысяч лет». Так почему же в 1970 году эти отдающиеся эхом призывные крики стаи так захватили воображение публики? В конце концов, один выдающийся морской биоакустик предположил, что некоторые звуки китов могут быть вовсе не мистическим урчанием в желудке. Роджер Пейн начал свою карьеру исследователя биоакустики с изучения другого типа пространственно-чувствительных сигналов животных, которые во всей полноте можно услышать только с помощью сложной записывающей аппаратуры: ультразвуковых сонаров летучих мышей. От летучих мышей он перешел к совам — птицам, использующим свой острый слух для охоты в темноте, а затем поворотный случай направил его работу в русло того, что стало делом всей его жизни, — изучению китов. Работая в американском Университете Тафтса, он услышал по радио, что на берег выбросило мертвого кита. Никогда прежде не видев кита, он поехал на Ревир-Бич в штате Массачусетс ночью, под дождем. Там он обнаружил лежащую на песке восьмифутовую морскую свинью, чьи блестящие от дождя изгибы мерцали в луче фонаря. «Кто-то отрубил ему хвостовой плавник на сувенир, — писал Пейн, — а двое других глубоко вырезали свои инициалы на его боку. Кто-то еще засунул окурок сигары в его дыхало. Я вынул сигару и долго стоял там с чувствами, которые не могу описать».
Столкнувшись с этой жуткой картиной эко-вандализма, Пейн решил направить свои научные знания на просветительские цели и, как он писал, «использовать первую же возможность узнать о китах достаточно, чтобы как-то повлиять на их судьбу». Его решение было своевременным. В 1970 году вопросы экологии, охраны природы и освобождения животных все сильнее волновали общественность. В тот год лондонский Институт современного искусства провел цикл из двадцати двух лекций под названием «Экология в теории и на практике», охватывающих темы от сточных вод и океанических ресурсов до обзора концепции природы Реймонда Уильямса. Опыт Пейна на Ревир-Бич добавил жизненно важный компонент к научному уклону экологии. Песни китов, которые он стал записывать, были таинственными и удивительно трогательными; сама красота их одиноких, отдающихся эхом стонов воплощала в себе то щемящее чувство утраты и отчуждения, которое впоследствии подтолкнет движение за охрану природы к мистицизму, политическому активизму и саботажу. «Я получаю письма от спиритуалистов, которые утверждают, будто транслируют голоса дельфинов писклявыми голосами с библейским акцентом шестнадцатого века», — пишет Джим Ноллман в своей книге «Духовная экология». За этим слегка утомленным недоумением скрывается то, что он, вероятно, принимает свою роль центра притяжения для столь причудливой корреспонденции. Ноллман — американский музыкант, основавший организацию Interspecies Communication («Межвидовое общение»), «первую организацию, призванную содействовать диалогу между людьми и дикими животными». Разработав методы и технологии (такие как электронная подводная звуковая система) для преодоления этой великой пропасти, он исполнял музыку вместе с волками, китами и многими другими видами животных; и, как повествует его книга, порой он оказывался втянут в ситуации, заставлявшие его серьезно и долго размышлять о противоречиях, которые могут спровоцировать благонамеренные экологи. Например, в 1988 году «Гринпис» убедил его присоединиться к аляскинской авантюре — попытке освободить трех серых китов, застрявших в ледяной полынье. Не будучи до конца уверенным в том, что китов следует освобождать лишь ради удовлетворения прихотей защитников природы и сопутствующего медийного цирка, Ноллман испробовал свои музыкальные методы в дополнение к череде дорогостоящих и, как предполагалось, более рациональных механических вмешательств — и преуспел там, где они потерпели неудачу. Опираясь на шаманизм, на утверждение Грегори Бейтсона о том, что изъятие «вещей» из их контекста искажает наше представление о взаимосвязанности мира, а также на философию глубокой экологии, Ноллман тем не менее ставит под сомнение некоторые термины и базовые допущения радикальных экологических течений. «Это прилагательное, «глубокий», — пишет он, — всегда меня смущало, потому что оно слишком настойчиво пытается выдать за секуляризированную версию то, того, что сами сторонники глубокой экологии понимают как духовное отношение к природе».
Глубокое слушание
«Глубокое слушание™ является товарным знаком Фонда Полин Оливерос (The Pauline Oliveros Foundation, Inc.)», — гласит надпись на обложке компакт-диска под названием The Ready Made Boomerang. Звучит серьезно. К счастью, прямо под этой скрытой угрозой красуется фотография четверых участников Deep Listening Band — Полин Оливерос с аккордеоном, тромбониста Стюарта Демпстера, кларнетиста Уильяма О. Смита и саунд-дизайнера Панайотиса. Они похожи на квартет морских
