Океан звука: Эмбиентный звук и радикальное слушание в эпоху коммуникации - Дэвид Туп

мелководье и толкаем их, но тут же запрыгиваем обратно, когда вокруг наших ног начинают собираться пираньи. Ночью мы останавливаемся у каких-то хижин. Плоды падают с пальм, выбивая мягкую дробь. Симон решает поймать крокодила. Сначала он стреляет в одного с нашей лодки, пронзая его стрелой с наконечником-гарпуном. Затем он берет нас с Нестором на реку в маленьком каноэ, бесшумно скользит вплотную к крокодилу, светит фонариком ему в глаза, после чего наносит удар самодельным копьем с гарпунным наконечником и тащит его, еще живого, на берег, где Помпео разрубает его на куски, коленями прижимая лапы, которые отталкивают его нож. Река здесь узкая, а деревья высокие. Каждый звук отдается эхом в напряженной тишине охоты, словно мы заплыли в пещеру в каком-то ином времени.

11 ноября. Наш девятый день на лодке. Над поверхностью воды стелется туман. Вскоре после отплытия мы прибываем в Тама-Тама — тренировочный лагерь американских миссионеров-евангелистов. Глубоко в джунглях перед нами предстает картина, словно перенесенная сюда из пригорода Джорджии. Все устроено с умом: скошенная трава, цветы, садовая тачка, велосипед, аккуратный каменный туалет. К шести часам утра жара становится невыносимой. Тучи крошечных москитов впиваются в любой открытый участок кожи, какой только могут найти; запястья, щиколотки, кончики ушей, нижняя часть лица и шея пользуются у них особой популярностью. Мне вспоминается призрак из «Кайдана» Лафкадио Хирна, который отрывает уши музыканту по имени Хоити после того, как все его тело, за исключением прискорбно забытых ушей, расписывают текстом священной сутры. В нескольких ярдах от здания из гофрированного железа установлена громко работающая водяная помпа гидрологической станции, так что покой этого места нарушается каскадом резкого, частого эха. На следующую ночь мы допиваем остатки рома, и я записываю ночную музыку: птицу, которая изредка свистит нисходящим глиссандо; огромных ночных бабочек, которые хлопочут крыльями у самых микрофонов, так что их взмахи записываются на пленку как низкий глухой трепет.

13 ноября. Девять крупных хищных птиц кружат над нами. Мы останавливаемся в небольшой деревушке, где встречаем местного представителя малярийной службы. В его лодке — две крупные живые черепахи и солидный дипломат. Мы встречаем первую группу яномами из всех, что попадались нам на реке. Один из них свистит в знак приветствия, и этот звук отскакивает от деревьев на противоположном берегу. В Окамо мы знакомимся с испанским антропологом и этноботаником по имени Эмилио Фуэнтес; он соглашается помочь нам записать шаманов из деревни яномами, где сам сейчас живет. Три дня спустя мы добираемся до водопада Континамо после изнурительного утра, когда нам приходилось разгружать и вновь нагружать лодку перед каждым порогом. Наше восприятие времени кардинально меняется. По часам каждая такая остановка длится целый час, но по нашим субъективным ощущениям проходит не больше пятнадцати минут. Желтые и синие бабочки с размахом крыльев почти в пять дюймов садятся нам на руки и головы и сидят неподвижно, пока их не потревожишь. У водопада мы находим крупную гусеницу, завернувшуюся в лист, запечатанный слюной. Этот самодельный домик она тащит за собой, а при малейшей опасности прячется внутрь. Здесь кишмя кишат желто-черные москиты. Мы отплываем на маленькой лодке навстречу порогам; за нашими спинами догорает закат. Река сужается, над водой поднимается туман. С деревьев срываются стаи индеек, а стайки мелких птиц скользят над самой водой перед лодкой. Когда туман окончательно окутывает реку, ароматы и краски этого места сгущаются до предела.

17 ноября. Еще один пасмурный день. Моей тошноте и головокружению отнюдь не помогает непреодолимое ощущение избыточной, бурлящей жизни этого места. Повсюду мелкие кусачие муравьи и огромные пауки. Любая поверхность влажная, паразитическая, почти зримо переходящая из состояния гниения в состояние возрождения. Мы быстро поднимаемся в гору сквозь джунгли: четыре часа пути в иссушающей жаре, переходы по поваленным бревнам и постоянное ожидание встречи со змеями. К концу перехода я чувствую себя скорее мертвым, чем живым — в груди стреляет, сердце готово выскочить. Той ночью в деревне Континамо, высоко в горах, откуда открывается вид на Серра-Парима, мы пьем густое пиво из забродившей юкки. Симон и его дядя мастерят кларнеты из двух крупных стеблей бамбука и тростей. Дуэты, которые они исполняют на этих хрипло гудящих tekeyë, символизируют голоса и движения пары мифических животных.

19 ноября. В деревню приходит шаман яномами; нижняя половина его лица выкрашена в черный цвет для устрашения, а верхняя — в красный, цвет жизни. Он соглашается, чтобы мы записали на пленку его видения под воздействием галлюциногенной эбена, и мы следуем за ним с нашей записывающей аппаратурой. По пути мы переправляемся через реку на лодке, но лодка тонет, так что дальше мы идем вброд. На тропе я замечаю муху размером с еловую шишку, с пятидюймовым размахом красных крыльев. Когда мы добираемся до места, шаман лежит в своем гамаке. Он заявляет, что кто-то украл его эбена из зависти. Позже выясняется обратное: семья спрятала ее от него, испугавшись нашего магнитофона. Делать здесь нечего, и минут через десять мы уходим. На обратном пути в Континамо хлещет ливень, и дядя Симона срезает огромные листья, которые служат нам зонтами. Вымокшие до нитки из-за грозы и переправ вброд через две реки, мы валимся в гамаки и мгновенно засыпаем. Проснувшись ближе к вечеру, мы слышим какой-то шум. Молодой парень-яномами распевает посреди деревни, втягивая носом эбена с жестяной тарелки, танцует с раскинутыми руками и издает звуки, подражая духам животных. Ночью мне снится, будто у меня под кожей живут звери.

21 ноября. Проведя день за рыбной ловлей с помощью ядовитых растений, мы покидаем Континамо. Симон на ходу стреляет птиц, я несу два кларнета tekeyë, а Нестор тащит длинную духовую трубку. С наступлением темноты мы все еще в лодке, которая теперь освобождена от странного груза и попутчиков. Льет дождь, над головой собирается гроза. Ночь безлунная, непроглядная тьма неба рассекается по вертикали ветвистыми молниями. В этих театральных декорациях мы преодолеваем два порога; когда мы проходим над второй грядой камней, нас накрывает волной, словно на ярмарочном аттракционе, а вслед за этим накатывают внутренние волны энергии и восторга, которые утихают лишь тогда, когда мы добираемся до Токи. На следующее утро меня мучают панические атаки клаустрофобии. Все трое мы выглядим изможденными, наши лица осунулись и блестят от пота; мы истощены непрерывным путем и, вероятно, испытываем побочные эффекты от сильных таблеток от малярии. Той ночью мы спим в гамаках на лодке. Собаки в Токи начинают лаять и не затихают минут десять, причем каждый