Океан звука: Эмбиентный звук и радикальное слушание в эпоху коммуникации - Дэвид Туп
Рассуждая о друге Дебюсси, археологе и писателе Викторе Сегалене, Джеймс Клиффорд помещает его в контекст рубежа девятнадцатого и двадцатого веков, характеризуя его творчество как «постсимволистскую поэтику смещения». Относя к этой же среде таких художников и писателей-путешественников, как Поль Гоген, Артюр Рембо, Блез Сандрар, Мишель Лейрис и Антонен Арто, Клиффорд далее отмечает, что «новая поэтика отвергала устоявшуюся экзотику» и «имела дело с куда более тревожным и зыбким опытом столкновения с экзотическим». Я читал рассказ Арто о его поисках магии и коллективного мифа в Мексике, равно как и множество описаний других «невозможных приключений», авторы которых смаковали зловещие предупреждения о скатах-хвостоколах, пираньях и странных маленьких колючих рыбках, способных заплыть вверх по струе мочи и застрять в мужской уретре. И все же ничто не могло подготовить меня к сюрреализму Амазонаса.
путешествие в сторону
2 ноября 1978 года. Мы подвесили гамаки под навесом без стен на самом берегу Ориноко. Ночные звуки напряженные, небо озарено вспыхивающими росчерками света. Сплю я беспокойно. Утром меня будит громкий, жуткий, похожий на сирену хор исполинских козодоев — звук, напоминающий завывания заблудших душ, завлекающих неосторожных путников: «Ой, ой, ой, ой». Я знал этот странный крик по пластинке со звуками венесуэльской дикой природы, выпущенной французским биоакустиком Жаном К. Роше, который писал: «Необычайная музыкальная мощь этой тропической страны [Венесуэлы] поразила меня сразу по прибытии в город, где невероятно пронзительное стрекотание цикад оглушало меня всякий раз, когда я проходил под деревом. С наступлением сумерек даже у самой ничтожной канавы, наполненной дневным дождем, мириады жаб и лягушек заводили концерт, который своей неистовой силой заглушал все остальные окружающие звуки. Углубившись в лес, я слышал птиц буквально десятками видов и сотнями особей, и все они перекликались и пели хором на рассвете и на закате». Я и не думал, что услышу этот хор в естественной среде — один из самых странных звуков в природе, — да еще и в первое же утро нашего путешествия. Его нечеловеческий характер усиливается особенностями каждого отдельного голоса — это одиночная нисходящая нота без начальной атаки, которая нарастает по громкости на протяжении своей краткой длительности. Эффект получается довольно психоделический, похожий на прокручиваемую задом наперед запись, но с добавлением пространственной перспективы. Стоит одной птице крикнуть, как вдали отзывается другая, так что общая звуковая картина создает иллюзию нарастания и приближения, но затем постоянного проваливания в пустоту. Я лежал в гамаке, липкий от пота и ошеломленный. С рассветом звук постепенно затихает.
Название племени макиритари, или екуана, как их еще называют, означает «долбленое каноэ» или «речные люди». Отправившись из Пуэрто-Аякучо, что на границе Венесуэлы и Колумбии, мы плыли на плавсредстве, словно бы созданном для фильма Терри Гиллиама: три деревянные лодки-долбленки, связанные борт к борту, приводимые в движение двумя моторами и нагруженные металлическим картотечным шкафом и большим буфетом, тридцатью школьными стульями, двумя огромными стеклопластиковыми баками для воды, десятью бочками бензина, подростком-яномами по имени Помпео, двумя семьями макиритари с их багажом и собакой и нами — мной, Нестором и Одиль, фотографом, — с нашими двумя громадными сундуками, полными еды и снаряжения. Единственным укрытием служила двускатная крыша, сплетенная из листьев. Дно было залито водой, в которой то и дело извивались нитевидные черви длиной в фут.
4 ноября. Смеркается, и великолепные краски затянувшегося заката разливаются по небу, а затем медленно угасают, словно исподволь дразня и соблазняя. Река неподвижна и темна, как нефть; птицы порхают над самой водой, охотясь на ночную смену насекомых. Мимо нас очень быстро проносится человек на каноэ. Нам трудно найти место для лагеря, так как джунгли очень густые. В конце концов место находится, и едва мы пристаем к берегу, на вершине гряды появляются индейцы. Мы готовим еду в темноте, а Симон Гарсия, наш проводник, сооружает раму, к которой мы сможем подвесить гамаки. Симон — из племени макиритари, протеже известного своими либеральными взглядами священника, падре Кокко, который возил Симона и отца Помпео в Рим на встречу с Папой. Он рассказывает о том, как однажды вез немку к устью Ориноко. Работа оказалась слишком тяжелой, шутит он: она непременно желала спать на нарах, которые приходилось сооружать каждый вечер. Пока мы едим, до нас доносятся звуки флейт из соседней деревни хайибо, плывущие сквозь лес. Симон ставит нам кассету с записями песен сбора урожая и строительства домов, сделанными в его родной деревне. Стоит нам забраться в гамаки, как ночные звуки лягушек, цикад и насекомых сливаются в сложнейший роящийся гул, но наслаждаться этой симфонией невозможно из-за зуда от бесчисленных раздувшихся укусов москитов.
9 ноября. «О, в воде полно скатов-хвостоколов, — говорит Симон, — но они безобидны, если на них не наступать». Какое-то время мы плыем по реке Вентуари, чтобы обойти сложный участок Ориноко. Лианы свисают прямо в воду. Птицы скользят над самой поверхностью реки, время от времени касаясь ее с крошечным сверкающим всплеском. Тишина — а затем какой-нибудь участок джунглей внезапно оживает от злобного шипения насекомых. После сильнейшего дождя день выдался пасмурным, атмосфера напоминает вечер, залитый потусторонним зеленым светом. Помпео сидит на носу средней лодки, напевая тихие гортанные песни, издавая птичьи звуки в сложенные лодочкой ладони, корчит рожи и делает знаки руками, лает, наводя лук со стрелой в сторону джунглей. Мы останавливаемся в просвете между деревьями и причаливаем к груде камней, над которой жужжат пчелы. Помпео, Симон и его дядя забрасывают удочки и ловят пять пираний, чьи крошечные острые, как бритва, зубы торчат из бульдожьих челюстей. Вскоре после того, как мы отчаливаем, лодки садятся на мель. Мы выпрыгиваем на
