Человек на минбаре. Образ мусульманского лидера в татарской и турецкой литературах (конец ХIХ – первая треть ХХ в.) - Альфина Тагировна Сибгатуллина
Татарская демократическая литература жестко бичевала лжесуфизм. Борьбу с псевдоишанами возглавил Габулла Тукай:
Моя отрыжка – знак святой,
И знак святой – плевок,
Чихну – саваб! И да хранит
Такой порядок бог!
(Бахвалы (1906), пер. Р. Морана)
Вот типичный портрет ишана, созданный Тукаем:
Закрыл глаза, согнул свой стан, намотан на башку
тюрбан,
Как сена стог на голове, – хоть и скотина, а ишан.
(Ишан (1909), пер. В. Тушновой)
Произведения, посвященные данной теме («Стеклянная голова, 1906; «Пояснение к рисунку», 1906; «Хаджи», 1906; др.), носят сатирический характер и обличают невежество духовенства. Сатирический эффект достигается использованием таких приемов, как саморазоблачение персонажей, ирония, сарказм, гротеск и т. д.
Такой тип духовенства узнаваем и в прозе начала ХХ века: в повестях Закира Хади «Джиханша хазрат» (1908), Фатиха Амирхана «Фатхулла хазрат», Г. Чыкалыя «Яхъя суфи» (1914) и мн. др., в которых показывалось, что фанатизм населения и суеверия служат удобной почвой для всевозможных махинаций ловкачей, смело одурачивающих народ. О них как об образцах «антиклерикального» или даже «атеистического» направления в литературе много и горячо писали в советский период, поэтому здесь мы не будем анализировать эти произведения.
Любопытную характеристику суфизма начала ХХ в. дал татарский богослов Муса Бигиев в работе «Простые мысли о сложных вопросах» (Бөек мәвзуларда уфак фикерләр, СПб, 1914), где он отделяет суфизм «как философскую доктрину или личную религиозную практику от суфизма общинной или духовно-организационной формы (ишанизм)», деля ишанов на «хороших» и «плохих», на «белых» («ак ишан») и «черных» («кара ишан»)[175].
Антиклерикальные мотивы в татарской литературе открыто звучат уже в произведениях рубежа XVIII–XIX вв.: в анонимном «Кәҗә бәете» (Баит о козе), в стихах Габди, Ялчыгола и др., но наиболее интенсивно проявляются в творчестве Габдрахима Утыз-Имяни (1854–1934), который десять лет провел в Средней Азии и Афганистане в общении с богословами, учеными, поэтами, принимая активное участие в религиозно-философских диспутах. Утыз-Имяни, как и Г. Курсави, находясь в так называемом «центре благословенного ислама», коим считалась Бухара среди поволжских мусульман, сильно разочаровался в увиденном и убедился, что бухарское духовенство морочит народу голову. Кроме того, поэт и мыслитель Утыз-Имяни, приехав после долгих скитаний к себе на родину, столкнулся с той же повсеместной порочностью и алчностью, что и в Средней Азии.
Утыз-Имяни выступил с безжалостной критикой лжеученых и лжесуфиев, приведших к интеллектуальному застою в «священной Бухаре». Критические выступления Утыз-Имяни и создание собственной религиозно-философской школы вызвали недовольство отдельных представителей духовенства и Духовного управления мусульман. По доносам он был заключен в тюрьму[176].
Создавая собственное учение (мәсләк) религиозно-философского и нравственного совершенствования, Утыз-Имяни не выходил за рамки ортодоксального ислама и суфизма. Он оставался традиционалистом: идеал Утыз-Имяни – «правоверный мусульманин, поборник возрождения ислама как во времена пророка и его верных последователей»[177]. Придерживаясь учения имама Газали (1058–1111), Утыз-Имяни основу истины и духовности видел в изучении трех исламских дисциплин: тафсира – науки о толковании и понимании Корана; хадисов – преданий об изречениях и поступках пророка Мухаммада; фикха – мусульманской юриспруденции:
Гыйлемнәндер фикһе, тәфсир һәм хәдис,
Кем башканы укыр – ул әшәке кеше булыр.
Право, толкование Корана и предания о пророке
есть знание,
Кто будет читать другое, тот станет подлым
(дурным) человеком.
Впечатление Загира Бигиева после посещения «дийар-ы ислам» (1893) также было тяжелым, что нашло отражение в его путевых записях «Путешествие в Мавараннахр».
А. Юзеев характеризует ишанизм как «одно из направлений религиозного фанатизма» в среде татарского населения[178]. Ишаны, выдавая себя за истинных суфиев, проповедовали бренность земного существования, аскетизм и неукоснительное выполнение мусульманских обрядов. Однако не следует отождествлять «консервативный» ишанизм и последователей суфийского тариката – ордена накшбандийа, одним из известных представителей которого среди татар был ишан Зайнулла Расулев из Троицка.
Параллелью к описанным явлениям в татарской литературе может быть стихотворение «Посвящение» (İthaf, 1919) турецкого поэта Яхъя Кемаля Бейатлы: лирический герой с горечью сообщает об исчезновении суфизма в турецком обществе и суфийских мотивов – из поэзии:
Dolaştım ‚Hû!‛ deyüp dergâh dergâh
Ümid ettim ki bir pîr-i dil-âgâh
Desün ‚Destûr!‛ mihrâb-ı hafâdan.
Abâ var, post var, meydanda er yok
Horasan erlerinden bir haber yok[179]
Ходил из даргяха в даргях с именем Аллаха в устах,
Надеялся найти старца, сведущего в душах людей,
Чтобы сказал с михраба таинственное: «Дастур!»
(разрешено)
Есть одеяние и пост шейха, но нет его самого,
Нет вестей от святых Хорасана.
По мнению поэта, когда-то Востоку путь освещало божественное вдохновение (tulû-ı kibriya), а сейчас он лишен всякого света и находится во тьме.
По сути, данная проблема является частью большой темы, отражающей идейные споры между джадидистами и кадимистами, непримиримую борьбу новометодников с традиционалистами в татарском обществе на рубеже ХIХ – ХХ вв.
Литература этого периода оказывается тесно связанной с исторической действительностью, в нее все настойчивее вторгается реальная жизнь, современная тематика и проблематика, весомо заявляет о себе публицистическая тенденция: рассмотренные произведения были направлены против конкретных пороков и социальных явлений в жизни общества и отражали четко сформированную политическую и идеологическую позицию писателей.
Оценка ишанизма в литературе ХIХ – ХХ вв. отражает глубокое разочарование в прежнем идеале духовного лидера. Писатели вынуждены констатировать, что религиозные деятели не способны в реальной жизни осуществить безупречное служение Богу и истине. Причиной этого могут быть если не пороки, то слабости, присущие каждому человеку, социальные противоречия времени, неспособность застывшего в своих формах шариата откликнуться на требования быстро меняющейся жизни, инкорпорирование ранее независимых суфийских лидеров в систему официального духовенства и др. Нравственный релятивизм оставался чуждым писателям: их представления о добре и зле, истине и лжи были главной мерой вещей, мерой, с которой
