Новый Соломон: Роберт Неаполитанский (1309–1343) и королевская власть в XIV веке - Саманта Келли

его чаще всего ассоциировали. Это интеллектуальное качество предполагало обширные познания в семи свободных искусствах, медицине, философии и юриспруденции, но обычно оно определялось как мудрость со всеми присущими этому термину сакральными коннотациями. Для Роберта и его сторонников это было нечто большее, чем просто характерная особенность его внутреннего управления. Это было источником всех его других добродетелей, самой сутью идеальной королевской власти. Изображая Роберта мудрецом, публицисты опирались на давнюю европейскую традицию восхваления королевской мудрости. Однако значение, которое они придавали мудрости, и акцент, который они на ней делали, были свойственны их эпохе. Если мудрость и подытоживала правление Роберта, то она также отражала особый момент в европейских представлениях о добром правлении. Хотя общие социальные тенденции — рост грамотности населения и бюрократизация управленческого аппарата — указывали на интеллектуальный стиль правления Роберта, тем не менее, это встречало сопротивление современников, желавших, чтобы король воплощал в себе более традиционные добродетели государя. Но к моменту его смерти, как мы увидим ниже, общественное мнение всё же склонилось на его сторону. Таким образом, конкретные обстоятельства его царствования и конкретные лица, составлявшие его двор, представляются своего рода лабораторией, в которой испытывался новый стиль правления.

Роберт Мудрый: практика публичных проповедей

Как показывают примеры, рассмотренные в предыдущих главах, глубокий интерес Роберта к знаниям влиял на все аспекты его правления. Он был главным инициатором создания и пополнения королевской библиотеки, отправляя чиновников на поиски манускриптов и поручая переписчикам копирование отдельных текстов, что по-видимому, было одним из его любимых занятий. Его щедрое покровительство учёным людям, ко второму десятилетию его царствования, стало известно даже в Англии, и в свободное от государственных дел время он проводил в обществе таких людей. Эрудированность была неотъемлемой частью его репутации мудреца, признанной современниками. Вспомним пример Паолино да Венето, чьей карьере поспособствовал Роберт и с которым он, как известно, вёл долгие беседы, обсуждая написанную этим монахом всемирную историю. По словам одного переписчика текстов, король мог «рассказывать всем послам о состоянии их стран и регионов так, словно сам там побывал, и потому они справедливо изумлялись его мудрости»[767].

Труды Роберта, как и его проповеди, демонстрировали интерес и мастерство короля в различных областях знаний. Его богословские и литургические работы, включая литургию для перенесения останков Людовика Анжуйского, исследование об апостольской бедности и трактат о Блаженном Созерцании, безусловно, подтверждали репутацию короля как благочестивого человека и красноречиво демонстрировали его эрудицию. Например, трактат О евангелической бедности Роберт посвятил вопросу об абсолютной апостольской бедности, ожесточённые дебаты по которому привели к тяжёлым последствиям для францисканцев. В своём трактате, прежде чем обратиться к вопросу о апостольской бедности, Роберт поразмышлял о теме бедности затронутой языческими писателями-классиками и о чисто философских или моральных добродетелях аскетизма в античном мире, таким образом, продемонстрировав знание произведений Сенеки, Диогена и Валерия Максима[768]. Такая эрудиция делала Роберта исключительно компетентным судьёй, о чём король упомянул и в своём в трактате: «Судья, хорошо образованный во всём, согласно Метафизики Аристотеля, есть истинно и по-настоящему мудрый человек, ибо он точно понимает суть людских деяний и причины их побудившие». В этом отрывке Роберт, по-видимому, восхвалял способность Папы к мудрому суждению, но его ссылка на Аристотеля и утверждение, что хороший судья понимает «суть людских деяний», демонстрируют знание королём классической философии. Далее Роберт привёл цитату из Библии: «И услышал весь Израиль суд, который совершил царь, и стали бояться царя, потому что увидели, что мудрость Божия в нём, чтобы творить суд» (1 Царств 3:28). Как заметила Дарлин Прайдс по поводу этой цитаты: «Роберт признаёт роль Папы как мудрого судьи, но делает это, приводя пример мудрого царя-судьи, с которым так часто сравнивали самого короля»[769]. Другой теологический трактат Роберта, о Блаженном Созерцании, служит второй иллюстрацией его эрудированности. Как мы видели в Главе 3, этот вопрос превратился в своего рода интеллектуальный поединок между Робертом и Иоанном XXII и послужил королю дипломатическим оружием в достижении вполне конкретной цели. Когда Роберт в 1335 году отправил копию трактата новому Папе Бенедикту XII, он обратил особое внимание на эрудицию понтифика, подкрепив это цитатой из Аристотеля о том, что обширные знания делают человека хорошим судьёй и изречением из Библии: «Послушает мудрый — и умножит познания» (Притчи 1:5)[770].

Учитывая широту познаний Роберта, неудивительно, что он, помимо этих теологических и религиозных трактатов, является автором и других произведений. Он составил флорилегий (сборник) философских изречений, возможно, послуживший ему справочным пособием при написании трактатов, и, вероятно, написал труд о морально-нравственных добродетелях[771]. Более известным произведением Роберта стало исследование о божественном и человеческом законе зачитанное перед аудиторией в королевском замке в Неаполе[772]. Хотя в примечаниях к этому труду указано, что, следуя академической традиции, король разрешил этот вопрос в результате дискуссии, на самом деле Роберт был единственным участником этой дискуссии. Короче говоря, это была церемониальная демонстрация эрудиции Роберта в юриспруденции,  позволившая ему представ в роли университетского преподавателя, прокомментировать соотношение королевской власти и правосудия и, попутно, продемонстрировать своё знакомство с трудами Фомы Аквинского, на которых в основном основывались его выкладки[773].

Авторитет Роберта как выдающегося правителя сформировался не только благодаря этой дискуссии, но и его тесной связи с Неаполитанским университетом[774]. С момента своего основания при Фридрихе II университет служил учебным полигоном для королевских чиновников, и Роберт следуя традиции своих предшественников и королей из династии Штауфенов, чтобы обеспечить первенство Неаполя, подавлял большинство других студиумов королевства[775]. Неаполитанский университет отличался от европейских университетов того времени тем, что его возглавлял сам король, плативший зарплату профессорам из королевской казны и лично санкционировавший присуждение учёных степеней[776]. Его полномочия были таковы, что он мог без обычного экзамена присудить учёную степень по своему желанию, как это сделал Роберт для своего врача Джакомо ди Фалько в 1321 году[777]. Он также мог получить разрешение на присуждение степени, обычно университетом не присуждаемой. В Неаполитанском университете преподавали семь свободных искусствам, медицину и право, но, как правило, не теологию, изучавшуюся в религиозных студиумах столицы. Но в 1332 году для францисканца Андреа да Перуджа заслужившего благосклонность Роберта и Папы Иоанна XXII было сделано исключение и он получил право сдать экзамен на степень магистра теологии на факультете Неаполитанского университета, «несмотря на то», как отметил Папа, «что в университете обычно в этой области степень магистров не присуждают»[778]. Король также был единственным кто мог выдавать лицензии на преподавание в королевстве медицины или юриспруденции[779].

Эрудиция пронизывала все сферы деятельности Роберта. Она определяла его покровительство учёным; благочестие, проявляемое в написании религиозных трудов; дипломатию, поскольку он со знанием дела беседовал с иностранными послами и Папой; и правосудие, основанное на его понимании юриспруденции. Но самым известным и необычным проявлением его эрудиции стали проповеди. Такая практика вовсе не была беспрецедентной, поскольку некоторые другие европейские правители время от времени произносили проповеди, возможно, включая почитаемого двоюродного деда Роберта, Людовика IX Святого[780]. Во многом благодаря деятельности нищенствующих монашеских орденов, к концу XIII века, проповедь стала