Новый Соломон: Роберт Неаполитанский (1309–1343) и королевская власть в XIV веке - Саманта Келли

набеги на флорентийскую территорию в 1321 году, в течение следующих четырех лет только усиливал свою активность. В мае 1325 года он взял Пистойю, а в сентябре разгромив армию гвельфов овладел городом Фьезоле, расположенным неподалёку от Флоренции. Чуть позже флорентийцы с тревогой узнали, что находившаяся под властью гвельфов Болонья также находится в опасности. Несмотря на протекторат Роберта над этим городом, Болонью раздирала внутренняя борьба партий за власть, и к сентябрю 1325 года несколько мятежных семей, при поддержке союзника-гибеллина, захватили один из городских замков. Ослабленный этими междоусобицами город, в октябре столкнулся с нападением армии соседних гибеллинских городов, к тому же миланский тиран Аццоне Висконти, ранее совершавший набеги на Тоскану, теперь возглавить армию гибеллинов в Романье. За этим наступлением гибеллинов по двум направлениям маячила угроза со стороны Людвига Баварского. Благодаря отказу в сентябре его соперника от имперских притязаний, Людвиг получил возможность начать собственную Итальянскую кампанию. В октября 1325 года Флоренция и находившаяся в отчаянном положении Болонья совместно обратились за помощью к союзу гвельфов и к королю Роберту[735].

Похоже, именно по этому Роберт произнёс свою проповедь «послам Болоньи и Флоренции, отправленным легатом Ломбардии и их собственными коммунами»[736]. Дарлин Прайдс отметила, что основная тема проповеди и её умиротворяющий тон соответствуют общей политике Роберта, направленной на отсрочку решения в отношении просьб итальянских посланников, и была бы уместна в любом из многочисленных случаев, когда послы Флоренции и Болоньи обращались к Роберту за помощью[737]. Однако в общем миролюбивом тоне проповеди скрыты намёки на обиду за оскорбления нанесенные королю в середине 1320-х.

«Кто Матерь Моя? и кто братья Мои?», — такова была тема проповеди Роберта, — «и эти слова уместно отнести к нам, поскольку в них показаны две вещи. Во-первых, смиренное, но достойное чести представление: "Кто Матерь Моя?". Во-вторых, любезное и полезное представление, достойное принятия и награды: "Кто братья Мои?"». Как становится ясно из последующих комментариев в проповеди, эту цитату из Евангелия можно было «отнести» к самому Роберту поскольку он видел перед собой «мать и братьев», то есть посланников. Если же обратиться к первоначальному смыслу этой цитаты, становится очевидно, что выбранная Робертом тема выражала его определенную неуверенность. Фраза из Евангелия от Матфея 12, процитированная Робертом, являлась наглядным уроком ложного и истинного родства: «Кто Матерь Моя? и кто братья Мои?» — спросил Иисус, ожидавших его, мать и братьев и отказался от них ради своих истинных, духовных братьев.

Роберт не стал останавливаться на критике, подразумеваемой выбранной им темой и вместо этого заверил слушателей в том, что они заслуживают почестей и признания. Однако во второй половине проповеди — в отрывке, где он уточняет символику «матери и братьев», — король обратился к другому библейскому сюжету со столь же критическим подтекстом:

Любезность и дружелюбие должно приветствоваться и вознаграждаться, ведь в Книге Бытия 49, сказано, как Иаков, отец Иосифа и его братья пришли к нему в Египет и были им ласково приняты. И точно так же мать наша, Святая Церковь и достопочтенный отец, легат городов Ломбардии, явились к нам в лице нынешних послов[738].

В этом отрывке Роберт, прежде всего, объясняет, что «матерь» — это Святая Церковь, а «братья» — города гвельфов. В отрывке также предлагается новая параллель с Библией: флорентийско-болонские братья Роберта вместе со своим «отцом», папским легатом, прибыли к нему, подобно отцу и братьям Иосифа, пришедшим в Египет. Эта вторая аллюзия, несомненно, выполняла несколько функций. Она определяла роль папского легата, отождествляемого с патриархом Иаковом, и послов как «матерь и братья». Однако, как и сама тема проповеди, эта отсылка предполагала особые отношения между Робертом и его слушателями. Братья Иосифа презирали и бросили его, но с Божьей помощью он преуспел и годы спустя они, в отчаянной нужде, пришли просить помощи у брата, которого они когда-то обидели. Если отрывок из Евангелия от Матфея предполагал возможность ложного родства, то отрывок из Книги Бытия лишь усиливал эту тему. Это было бы неуместно для болонско-флорентийского посольства во время кампании Генриха VII, когда ни один из городов никоим образом не предал и не причинил вреда Роберту; более того, Болонья и Флоренция были более верны делу гвельфов, чем сам король. Однако в 1325 году оба города «обидели» Роберта: Флоренция, отвергнув его викария, болонские же семьи, пренебрегши королевским протекторатом захватили власть над городом. Теперь же, подобно братьям Иосифа, они обратились к королю с отчаянной просьбой о помощи.

Со своей стороны, Роберт ассоциируя себя с Иосифом, после первоначальной напускной суровости проявил к ним любовь и щедрость, которые они должны были проявить  и к нему. Таким образом, Роберт завершил свою проповедь лекцией о значении слова «братья» и сразу же согласился на просьбы послов о помощи. И вскоре войска гвельфов, под знаменами папского легата, Роберта и Церкви, отразили натиск гибеллинов в Эмилии-Романье[739]. Что касается Флоренции, то она предложила королю повторно стать сеньором города, и Роберт назначил викарием своего сына Карла Калабрийского.

Однако как и прошлый раз во Флоренции возникли старые проблемы связанные с неприятием горожанами королевской власти, и образ Роберта как верного брата подвергся серьёзному испытанию. Во-первых, сын Роберта, Карл Калабрийский, получил над городом ту неограниченную власть, которой флорентийцы так сопротивлялись в 1317 году: права сеньора сроком на десять лет и «полномочия, которыми не обладал ни один предыдущий сеньор»[740]. Тем не менее, Карл не смог обеспечить защиту города, ради которой флорентийцы были готовы временно пожертвовать своей независимостью. Он не появлялся во Флоренции в течение первых семи месяцев своего правления, оставив город под надзором своих представителей. А в 1328 году, когда к Флоренции приближалась армия Людвига Баварского, Карл покинул город и направился к границам Неаполитанского королевства, чтобы защитить его от возможного вторжения. Как финансовое бремя правления принца, так и неэффективная военная защита сделали Карла крайне непопулярным в городе. Джованни Виллани заметил, что если бы принц внезапно не умер осенью 1328 года, то флорентийцы подняли бы против него восстание[741]. Несмотря на обильную прогвельфскую риторику, исходившую из неаполитанского двора во время кампании Людвига, политика Роберта в отношении Флоренции внесла свой собственный вклад в их натянутые отношения.

В последнее десятилетие своего царствования Роберт стремился восстановить хорошие отношения с городом и вновь вернулся к образу любящего брата. В ноябре 1333 года Флоренция пострадала от разрушительного наводнения — стихийного бедствия, которое современники обычно истолковывали как божественную кару. Как писал Джованни Виллани, флорентийцы задавались вопросом, не означает ли это, что их враги, пизанцы, были более угодны к Богу, чем они сами[742]. Роберт же обратился к горожанам с длинным утешительным письмом, в котором говорилось именно об этом. «Нам, чьё королевское положение требует от нас сохранения истины, не пристало ни льстить, ни подвергать сомнению справедливость Божию, говоря о вашей невиновности», — начал он. Но, далее, чтобы не прослыть слишком суровым и не принизить заслуги флорентийцев, король отметил, что Священное Писание не только порицает самонадеянных, но и